В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский

вдруг нависшую свинцовой тяжестью на его существовании, но Боплавский упорно допытывался, и, сев на скамейку в опустевшем Люксембургском саду, Гассан рассказал всё.

– Словом, вся беда в том, что нет монеты? – рассмеялся Боплавский.

– Да, – улыбнулся Гассан. – Хозяин – свинья, не даёт аванса, а ведь надо как-то три недели прожить.

Боплавский улыбнулся, перед ним в дьявольской скромности стояла статуя голой Венеры. Он посмотрел на статую и снова рассмеялся.

– Знаешь, что, старина, я тебе помогу, – и, запустив руку в карман, он вывалил груду двухфранковых монет и пятифранковых бумажек.

– Тут триста франков, – сказал он, – заработок сегодняшнего дня; хочешь – бери.

– Что ты? – удивился Гассан. Одолжить деньги у Боплавского, такая мысль никогда не приходила в голову Гассану.

– Да очень просто, – улыбнулся Боб. – Во-первых, я эти деньги настрелял, во-вторых, я сегодня настреляю ещё столько же, так как сегодня единственный день, когда можно увидеть всех знакомых, в-третьих, ты мне их отдашь, а в-четвёртых, в конце концов, ведь я твой друг.

И сказав это, Боплавский сорвался с места и, ставя рекорды скорости, побежал через Люксембургский сад на улицу.

Скверы, переулки, бульвары покатились назад. Гассан торопился домой, быстро открыл дверь и звонко рассыпал монету перед удивлёнными глазами Ады.

– Откуда ты достал? – спросила она и, узнав, что у Боплавского, тихо сказала: – А ведь всё-таки он прекрасный малый. – Потом, посмотрев на часы, прибавила: – Ну, теперь твоя очередь дежурить около сына, я иду на ячейку.

Гассан испугался. После ухода Ады он долго напевал сыну, какие-то фантастические песни, надеясь, что этим заставит его молчать.

Но, увы, ребёнок кричал. Гассан чувствовал, что никак не сможет объяснить этому упрямому существу, что крик ему никак не поможет, и потому, зажавши уши, начал внимательно читать «Капитал» Карла Маркса.

Увы, и тут ничего не получалось. Научные цитаты путались с криком, крик путался с цитатами.

* * *

Чашки, стаканы, подносы прыгают перед глазами. Сурово смотрят из огромной чёрной рамы загадочные глаза Бодлера.

Зала живёт, живут столики, живёт огромная терраса, живёт стойка. Тихо бормочут поэты, звонко спорят проститутки, уныло тянется монолог пьяницы у стойки.

Медленно проносятся по улице огни автомобилей. В тени слышится фырк, а порой и свист велосипеда.

Металлическое зверьё ворочается в каменных джунглях города.

Около самого края веранды, лениво допивая кофе, сидит Боб Боплавский. Полотняные туфли с чёрными дырками жадно вдыхают темноту.

Боплавский волнуется: сегодня его надули, надули нагло, бессовестно; он так был уверен, ему так определённо сказали, что в «Ротонде» будет Нелидов, которого можно ограбить. Боплавский явился, сел на выкуп, а Нелидова всё нет.

Входят разные люди, американцы, французы, немцы, но, как на грех, ни одного знакомого.

Боб вынул записную книжку, проверил шкурки; увы, из эксплуатируемых никто не придёт, наверное, не придёт. Тянулись чёрные, как кофе, мысли. Медленно, с роковой равномерностью, скользили по циферблату стрелки часов.

5—10–15—20 минут первого, ещё 40 минут – и всякая надежда на улов исчезнет, а после часу все шкурки уйдут. Боплавский заскрежетал от злости зубами.

Вдруг его лицо просияло. Среди шляп, белых, серых, зелёных, показалась сиреневая.

Нет, не может быть, да нет же, конечно, это он. Боплавский вскочил и кинулся вперёд. У входа в пёстрые двери «Ротонды» стоял Кощеев.

– Послушай, друг, – заорал Боплавский, – никогда солнце не было так блестяще и так прекрасно, как ты, никогда любимая женщина не была так дорога, как твоя рожица, никогда, наконец, папироса не была так желанна, как ты, мой единственный, мой бесценный друг!

Кощеев оскалился, ляскнул зубами и произнёс:

– Сколько?

Боплавский ляпнул:

– Двадцать! – Ему нужны были только два, а получил он десять франков.

Расплатился за кофе и вышел вместе с Кощеевым в большую, с мягкими кожаными диванами, залу.

– Ну, как твоя Флора? – поинтересовался из вежливости Боплавский.

– Флора ничего, гонит монету, – удовлетворил его интерес Кощеев.

Сели, подали гренадин21, стали щёлкать жёлтые душистые китайские орешки.

Кощеев быстро кидал фразы, перемежая их парадоксами, и превращал весь разговор в душистый пудинг мягких эластичных слов.

Боплавский слушал, быстро уничтожая орехи, курил дорогие английские папиросы Кощеева.

Потом, насытившись, стал читать свои стихи, собственно говоря, не стихи, а набор удачно пригнанных и вкусных слов.

Внезапно стихи оборвались. Внимание Боплавского перекинулось к соседнему столику, около которого, развалившись в кресле, курила папиросу смуглая женщина.

Словно перебирая перламутровые чётки на коричневой шее араба, Боб стал исследовать странные черты лица смуглой женщины.

Красивое лицо, как будто снятое с какой-то неизвестной ещё миру древнеарабской статуи, казалось, просило жёлтый песок пустыни, длинные арабские ружья с инкрустацией из слоновой кости и зелёные чалмы вернуть её назад, в страну оазисов.

Вслед за Боплавским посмотрел на красавицу и Кощеев.

Женщина засмеялась, указала глазами на два незанятых стула возле неё и снова затянулась папиросой.

Бочком, бочком, словно собираясь нанести удар, оба подкрались к стульям и сели.

Кощеев сразу же оценил возможный доход с женщины и собирался уже начать декламировать свой обычный репертуар, когда та оборвала его не успевшие ещё родиться слова и произнесла:

– Нет, я хочу поговорить не с вами, а вот с этим, лохматым.

Лохматый, т. е. Боб, вдруг потерял способность речи, как это всегда бывает, когда женщина хочет, чтобы вы говорили.

Женщина еще раз улыбнулась и глазами повторила:

– Да говорите же!

Сделав над собой усилие, Боплавский произнёс:

– У вас очень красивые, чудесные… чулки.

По мере того как вылетали слова, лицо женщины становилось все более, более скучным, при слове же «чулки» скука исчезла, и глаза снова засмеялись.

– Ну, для начала это недурно, а теперь скажите, кто из нас будет кому платить: вы мне или я вам, т. е. вернее, кто из нас с вами будет кого покупать?

Никогда не смущающийся Боплавский снова смутился, но затем, ободрившись, сделал смелое, решительное лицо и отрезал:

– Платить буду я.

– Сколько? – спросила женщина.

– Восемь франков, – ответил Боплавский.

– Согласна! – произнесла она и, положив ладонь на стол, крикнула: – Давай же!

«Что за женщина!» – подумал Кощеев, глядя, как Боб высыпает четыре двухфранковые монеты в её белую руку. Потом, почувствовав, что тут начинается что-то странное, во что не следует вмешиваться, приподнял шляпу и вышел из кафе.

Боплавский смотрел на её лицо и чувствовал, как глаза его всё больше и больше приковываются к её глазам, как губы требуют её губ, как её брови, строгие и гибкие, заставляют забыть всё, всё на свете.

Потом женщина встала, вышла из кафе, прошла по Монпарнасу и спустилась к Сан-Мишель.

Боплавский плёлся позади.

Подошла к гостинице «Великих Людей»