В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский

Через полчаса они вышли из «Ротонды» и свернули на улицу Вожирар, где жила Нина.

[…] Ему захотелось снова видеть людей, и он начал искать Боплавского. В «Ротонде» его не оказалось. Какой-то поэт посоветовал ему поискать его в кафе «Де ля Боле».

«Ля Боле» приютилось в тёмном пассаже под названием «Улица Ласточки»9.

Действительно, только ласточка могла пролететь в эту тёмную щель между средневековыми домиками с флюгерами на крышах и ангелочками над окнами.

Тут ничего не изменилось за много-много лет.

Как в Средние века, так и теперь висело бельё, привязанное на верёвку, протянутую из окон двух противоположных домов, липкая сырость выползала из каждого угла и ударяла в нос прохожему.

Войдя в массивную красную дверь, напоминавшую ворота, Гассан почувствовал гробовой могильный холод, выходивший из какого-то склепа, и запах не то вина, не то уксуса.

В первой комнате стояла стойка. Тысячи бутылок вин, ликёров и коньяков готовы были свалить с ног целую армию.

Хозяин, как полководец во время боя, бодро командовал бутылками. Он со скоростью фокусника наливал вино в стаканы, с видом кудесника составлял таинственные смеси из рома, ликёра и шампанского.

В другой комнате среди суровых деревянных скамеек и неповоротливых столиков сидели волосатые и небритые поэты, читавшие нараспев какие-то длинные стихи.

На стенах в великолепном художественном пренебрежении, без рам, висели картины художника Анрио10, стоившие не один десяток тысяч франков.

Эти картины, которыми могла бы гордиться каждая выставка, были оставлены Анрио хозяину «Ля Боле» в подарок или, точнее говоря, в качестве уплаты за вино, пропитое великим художником.

Спустившись по каменным ступенькам в тёмный подвал, Гассан увидал заплесневелую пещеру с висящей керосиновой лампой и маленькой эстрадой. Мебель ветхая, залитая вином, прекрасно дополняла своим видом атмосферу дыры.

За столиками развалились апаши, мрачно докуривая папиросы и сплёвывая время от времени на пол.

Рядом с апашами сидели проститутки, худые и чёрные, с блестящими глазами и обозлённым на весь мир выражением лица.

В самом углу, сдавленный с одной стороны апашами, а с другой – проститутками, испуганно жался какой-то американец, рядом с ним апаш, высокий, худой, с презрительными глазами, пролил свой стакан на деревянный стол и вырезывал ножом какие-то буквы на доске.

Между столиками бегала юркая тень карикатуриста в широкой, опущенной на глаза шляпе, длинном пальто и галстуке бантиком.

Желающие за десять франков получали своё изображение, наклеенное на белую бумагу.

Где-то в углу с эстрады звенел колокольчик; пара ложек и нож, ударявшиеся об огромную сковородку, производили невероятный шум и взвинчивали нервы. Это была музыка – оркестр «Ая Боле».

На эстраде стояла высокая женщина в чёрном платье и выкрикивала какую-то апашскую песню. Песня начиналась мелодией марсельезы, переходила в дикую симфонию звуков и кончалась выкриком:

Всех буржуев мы порежем,

Кишки вытянем из них.

Тут, приютившись под чёрными сводами пещеры, сидел Боб Боплавский, рядом с ним какая-то высокая красивая женщина в синем кимоно и Кощеев11.

Гассан присел к столу. Боплавский спорил с женщиной, которую звали Люктесой. Спор шёл о сюрреалистах.

– Они, – орал он, размахивая руками, – они напрасно именуют себя революционерами и марксистами. Что за абсурд! Разве можно так толковать Маркса? Ведь что такое само название сюрреализм? Сюрреализм – это есть сверхреализм. Реализм тождествен с рационализмом, ибо всё, что реально, всё рационально, всё рациональное – реально. Поэтому то, что сверхреально, должно быть сверхрационально. Но мы знаем, что сверхрациональное не рационально, ибо нельзя быть сверхрациональным. Сверхрациональное – не рационально, следовательно, сверхреальное – не реально. И тут мы приходим к какой-то мистике сверхреальности. Хороши мистические марксисты, нечего сказать!..

– Ты дурак, Боб, – оборвал его Кощеев. – Ты дурак, ибо считаешь, что в литературе всё должно быть обязательно реальным. Но, милый мой, может ли быть большая скука, чем реализм? Эту форму все знают, и вообще, что такое рационализм? Рационализм есть предположение, что всё реально и потому в принципе известно, и потом невольно навязывается вопрос: раз в принципе известно, то на кой чёрт искать? Ведь скучно ломиться в открытую дверь.

Люктеса поддержала Кощеева.

– Ну, что ты думаешь: работать или идти к нам в богему? – спросил Гассана Боплавский.

– В богему? – повторил Гассан. – Но поймите, что я не представляю себе, как можно жить в богеме.

– Почему? – засмеялся Кощеев. – Прямо с 19 года, прямо из Москвы я переселился сюда. И вижу, что богема – это Нирвана, ибо всё изменяется, кроме чёрного кофе в «Ротонде», кроме глаз Аюктесы и белого передника гарсона. Не лучше ли жизнь в Нирване, чем на заводе? Конечно, лучше. Вот я уже семь лет не знаю, как и где я буду обедать завтра. И не всегда уверен, что я обедал вчера. И всё-таки живу. Почему бы вам не попробовать? Ведь, знаете, бывают очаровательные американки, а это тоже не лишено приятности.

– Кто вы такой? – засмеялся Гассан: – Философ или циник? – И затем прибавил: – Помесь Достоевского и Распутина?

– Да! – с жаром вскричал Кощеев и с увлечением начал доказывать, что Достоевский и Распутин – это два типа, на которых базируется вся русская литература.

[…] Снова богема! К пяти часам вечера Гассан открывал глаза и двигался на Монпарнас в «Ротонду».

Постепенно он познакомился с этой огромной штаб-квартирой литературы и поэзии. В трёх залах жил весь Парнас; от пяти часов вечера до пяти часов ночи тут жались люди, волосатые, мохнатые, фанатично преданные богеме, парижской ночи и искусству.

Он перезнакомился со всеми: с Ильёй Эренбургом, курившим свою трубку в тесном кругу маленького гарема некрасивых и худощавых поклонниц; с Росси12, лохматым итальянским анархистом; с Даневичем13, талантливым русским поэтом, пишущим, к сожалению, заумные стихи; с Кидерским14, личностью, обладавшей великолепной копной волос, загадочными глазами и бурным темпераментом, с загадочным прошлым и не менее таинственным настоящим. И с десятками других, больших и малых героев прошлого, настоящего и будущего, пьющих кофе в «Ротонде».

Однажды, придя в «Ротонду», Гассан встретил там Танченку15, огромного, худого, жёлтого поэта, интересующегося древней Индией и пишущего странные, немного непонятные, но красивые стихи.

Танченко был одним из немногих обитателей «Ротонды», живущих на свой счёт и работающих на заводе.

[…] Вот, наконец, и «Ротонда».

Вошёл, посмотрел. Да, тут всё по-старому! В углу о чём-то распинается Боплавский, дальше угрюмый Кощеев и озлобленный Коноплёв16, а около стойки – Нина.

«Мумии не меняют места в музеях», – пронеслось в его мозгу.

Нина, Кощеев, Боплавский и Сашка кинулись к нему. Посыпались вопросы, почему,