Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

Семейные предания хранят похожие на легенду упоминания о том, что именно в этот тяжелый момент в жизни музыканта вновь появляется фигура Владимира Маяковского. Считается, что поэт поддержал друга и помог сохранить коллекцию портретов: имена авторов на самых ценных картинах закрасили, чтобы уберечь от конфискации. Из всего имущества музыканту оставили лишь одну комнату – его кабинет.

В этом кабинете, по всей вероятности, после ареста сына Николай Дегтярёв писал письма, добиваясь его возвращения из тюрьмы. Одно из них адресовано Екатерине Пешковой – первой и единственной официальной жене писателя Максима Горького. Датированное ноябрем 1926 года, оно сохранилось в архиве организации Помполит (Помощь политическим заключенным), которым руководила Пешкова. В послании отец просит смягчить участь сына.

Надо сказать, что в те годы тысячи родственников заключенных отправляли запросы Екатерине Павловне Пешковой. Она была одной из немногих женщин в Советской России, чье заступничество могло вернуть человека из тюрьмы[243].

Письмо Николая Дегтярёва Екатерине Пешковой

ГА РФ. Ф. Р–8409. Оп. 1. Д. 118. Л. 22 и Л. 22 об.

А вот и само письмо:

Глубокоуважаемая Екатерина Павловна,

Я инвалид, 72 лет, бывший артист Государственного Академического театра Мариинской оперы, получающий пенсию второго разряда, очень слабого здоровья. Единственная моя опора – это мой сын, Владимир Николаевич Дегтярёв, 42 лет, тоже инвалид, потерявший глаз. И вот I февраля 1925 года он был арестован и 22 июня 1925 года осужден на 10-летнюю ссылку на Соловки постановлением ОГПУ в Москве с зачислением предварительного заключения. Арест был произведен, как выяснилось впоследствии, по делу Архипова за № 192б, делу чрезвычайно запутанному и сложному. Я, как и сын мой, Архипова не знал и не имел с ним никаких отношений и столкнулись с этой фамилией в дальнейшем, когда удалось выяснить если не причину, по какой привлечен и осужден мой сын, то дело, по которому он был привлечен. К несчастью, арест сына и его осуждение совпали с арестами бывших лицеистов в Ленинграде, что усугубило все обстоятельства. Письменное ходатайство сына моего товарищу Калинину было подано им еще в ДПЗ в Ленинграде в 1925 году, на что я получил ответ от отдела частной амнистии ВЦИК с отклонением ходатайства постановлением Президиума ВЦИКот 17 сентября 1925 года за № 785/с, исх. №уп. 264/1518.

Затрудняя Вас, настоящим прошу не отказать мне в просьбе смягчить участь сына моего.

Глубокоуважающий и готовый на услуги,

Николай Васильевич Дегтярёв.

Ленинград, Васильевский остров, Первая линия, дом № 60, кв. 5.

Прилагаю при сем ходатайство мое в ВЦИК, прошу Вас, глубокоуважаемая Екатерина Павловна, пожалеть старика и дать ему возможность повидать своего сына[244].

На письме – помета рукой Е. П. Пешковой:

Передать партийное заявление в КРО[245]. Е. П. 30/Х–26[246].

Глава четвертая. Изгнание

Я помню свой последний вечер в Батуми – я сидела на балконе за деревянным столом, покрытым разводами от бесконечных дождей. Батуми, мой Батум. Непредсказуемый и хаотичный, все два года ты испытывал ливнями, субтропической влажной жарой, ураганами, показывал всякое: мандарины под снегом, коров в тени серебристого фейхоа, стайку дельфинов у маяка. Учил мириться с обстоятельствами, обращая их себе во благо.

Настала пора прощаться – в июне 2023 года я уехала в Германию. Я оставила свой сад. Что я увезла с собой?

Больше всего мне запомнилась одна летняя ночь в разгар сезона. Владельцы крошечного кафе позвали меня и моих друзей выпить молодого домашнего вина. «Друг уходит в море», – сказал один из них и махнул в сторону стола. На столе лежала гора шашлыков, прикрытая полукружьями лука, крупно нарезанные кровавые помидоры. У нас не было одного языка на всех. Немного английского, русского и десяток слов на грузинском. Мы поднимали тосты за море и возвышающийся над нами Зелёный мыс. Он плотно сжимал нас в своих объятиях. Усилился ветер, начался дождь – мы сели ближе друг к другу, а когда все немного утихло, ребята стали учить нас танцевать аджарские танцы. В какой-то момент мы положили друг другу руки на плечи и рядом прошли под струями дождя, так что промокли насквозь. Этот танец ощущался как счастье – счастье быть принятыми.

Чемоданы собраны. Я сидела за столом и смотрела на четыре догорающие церковные свечки. Их пару месяцев назад вручил мне монах-странник, проповедующий под мостом в тбилисском арт-клубе Tato, где между рейвами на несколько недель поселилась наша выставка художников из России. Монаха звали Владимир, и он протянул мне, некрещеной, четыре свечки. Седовласый с окладистой бородой, в худи, он возил с собой тележку и читал проповеди клабберам. Ему не нужна была церковь, чтобы нести свою веру. Мне – дом, чтобы чувствовать, что я на месте. Теперь кажется, так было всегда.

В сентябре 1933 года Владимир Дегтярёв покидает дендрарий. Вот что об этом написано в синей тетради:

Меня перебросили из Соловецкого лагеря в Вологду как административно высланного, невзирая на мои интересы и просьбу оставить меня в Соловках пожизненно, что я выразил в своем заявлении в центр чрез начальника сельхозяйственного отдела УСЛАГ[247] гражданина П. В. Драбатковского как непосредственного моего начальника.

В Вологде после ряда крайне тяжелых переживаний (как, например, положение «безквартирного» обывателя при необходимости ночевать в северах, под открытым небом, без огня и на морозе в октябре месяце) мне удалось, в конце концов, получить работу при ГорОНО по реорганизации ботанического сада, расположенного в черте территории государственного музея. При оплате в 100 рублей и холодной комнате («квартире»), в коей я своими силами соорудил печь-времянку при температуре помещения близкой к нулю.

Далее, невзирая на риск кончить свою жизнь смертельно простудившись, я уже в качестве сотоварища «по подряду» выбрал в мерзлой земле (при 50 сантиметрах промерзания ее) шурф под теплицу общей кубатурой в 70 куб/метров ради заработка также в 100 рублей, работая сверхурочно землекопом и участвуя, таким образом, в производственных заботах по реорганизации Вологодского ботанического сада. Как личную благодарность я вручил отделу семян при БИНе осенью 1934 года 49 пакетов моих сборов по упомянутому Вологодскому ботаническому саду, кои и были приняты в списки Delectus Seminum[248] за 1934 год по БИНу.

Невозможность существовать далее на «повышенный» мне оклад в 150 рублей (с вычетами) и начавшееся тяжелое семейное положение среди ближайшей мне родни побудили меня осенью 1934 года обратиться в ГорОНО города Вологды с просьбой о повышении мне ставки хотя бы