Тайное острие рапиры 2 - Александр Васильевич Чернобровкин

можно было общнуться накоротке без вышеперечисленных свидетелей — собор святого Михаила по воскресеньям. Гастон выходил из него одним из первых, намного опережая свою старую, располневшую, неторопливую матушку, а Жан де Анжен, граф де ла Рошпо, редко приходил на мессы. Наверное, атеист. К моему удивлению, забивать на религию начали многие французские аристократы, включая кардинала де Ришельё, в чем его частенько обвиняют враги. Образование приносило свои плоды. Не скажу, что были совсем уж безбожниками, но обычно выстраивали отношения с богом, как деловую сделку: ты мне, а я помолюсь или наоборот.

В воскресенье я пошел на мессу. Собор был готический, довольно красивый, с двумя башнями, которые раза в два выше, чем у парижского собора Нотр-Дам. Эта сторона сооружения, построенного на склоне низкого, пологого холма, находится на высоком фундаменте. К входу ведет красивая лестница, разделенная на три части площадками. Внутри собора разноцветные витражи, которые в солнечный день придают ему сказочность. По крайней мере, меня они возвращали в детство. Народа собралось много. Половину прихожан, если не больше, составляли свиты королевы-матери и дофина. Священник был пожилой, но со звонким, молодым голосом и артистическими данными. Некоторые дамы рыдали, особенно после того, как Мария ди Медичи подносила к глазам белый платочек с кружевами по краю. После окончания службы Гастон, герцог Орлеанский рванул к выходу. Я выскочил первым и подождал снаружи у распахнутой двери.

Увидев меня, шагнувшего к нему, дофин трусливо напрягся, подняв, как щит, черную фетровую шляпу с широкими полями и длинным страусовым пером, которую держал в левой руке. Ему без малого двадцать шесть лет. Среднего роста и сложения. Длинные черные волосы завиты по нынешней моде. Лицо вытянутое, как у старшего брата, ноу́же и чувственнее. Брови черные густые, нос длинный, усики тонкие и короткие, а черный «плевок» на бледном подбородке и вовсе еле заметен. Под черным плащом золотистый пурпуэн с угольчатым белым кружевным воротником. Штаны красно-желтые длиной до невысоких сапожек золотистого цвета с бантами на подъемах.

— Монсеньор, вам письмо от брата, — шепотом молвил я, протягивая незаметно для других сложенный лист дорогой белой бумаги, скрепленный красновато-коричневой печатью. — Если захотите ответить, завтра и послезавтра буду здесь.

Он кивнул, цапнул послание и, пряча его в рукав пурпуэна, украшенный белыми кружевами, молча прошел мимо. Свита герцога уставилась на меня, пытаясь, наверное, понять, кто я такой и чего хотел от их сеньора? Поскольку он ничего не сказал мне, приняли, как предполагаю, за просителя. К знатным и богатым постоянно пристают всякие проходимцы, пытаясь обворовать членов его свиты.

9

49

Вечером в трактир пришел Ги Тевено и сообщил, что утром на выходе из собора святого Михаила кто-то передал дофину письмо от Людовика Тринадцатого. Гастон продиктовал старшему брату любезное письмо. Собирается передать курьеру завтра утром в соборе. Жан де Анжен, граф де ла Рошпо, узнал об этом и приказал перехватить послание любой ценой.

— Вас будут ждать, сеньор, — закончил агент и посмотрел на меня, как на без пяти минут покойника.

— Это не так уж и плохо, когда тебя кто-нибудь ждет, — как можно беззаботнее ответил я.

После ухода Ги Тевено я приказал слуге Бруно Шабролю паковаться в путь, а сам спустился вниз и предупредил хозяина трактира Вима Бакера, что утром уезжаю.

— Принц Гастон помирился с братом. Собирается вернуться во Францию. Так что наемники ему не нужны. Поскачу в Чехию к Альбрехту фон Валленштейну. Говорят, он опять собирает армию, — наврал я, выдавая желаемое за действительное.

Ночью мне плохо спалось. Снилось что-то неприятное, но, проснувшись, не смог вспомнить, что именно. Это не помешало мне плотно позавтракать яичницей с кровяной колбасой и красным местным вином средней паршивости. От Франции всего-ничего, а хорошее вино делать не умеют. Фламандцам не хватает тяги к удовольствиям, поэтому и вино недображивает.

Мы приехали к собору святого Михаила верхом. Слугу с лошадьми я оставил у восточной части, которая на одном уровне с площадкой у входа. Оттуда удобнее ехать в сторону склада купца Жака Копе, который, скорее всего, будет исполнять обязанности резидента, пока не пришлют другого благородного. Когда я зашел внутрь, там было пустовато. Понедельник — не самый популярный день у прихожан. Я сел на заднюю лавку у прохода. Ждать пришлось минут двадцать. О приближении Гастона, герцога Орлеанского, догадался по беззаботному смеху кого-то из его свиты. Они вошли плотной группой человек в двадцать. Дофин — впереди. Увидев меня, вышагнувшего в проход, испуганно дернулся, а, узнав, улыбнулся, достал из рукава письмо и молча сунул мне.

— Благодарю, монсеньор! — прошептал я и, как только вся его свита прошла мимо, выскользнул из собора, завернул за угол, направился быстрым шагом к слуге, поджидавшему меня с лошадьми.

— Он здесь! — послышалось за моей спиной.

Их было четверо. Одна пара бежала ко мне вдоль стены собора, а вторая появилась из-за угла через минуту. Видимо, выскочив из собора, не увидели меня на лестнице и разделились.

— Стой, негодяй! — проорал тот же голос, принадлежавший рослому типу в красной фетровой шляпе с черным страусовым пером и коричневом плаще.

Я бы, наверное, успел добежать до своих лошадей и ускакать, но счел неприличным оставить оскорбление без наказания. Дуэли в Южных Нидерландах запрещены. Тем более, утром в центре города возле собора. Наказание зависит от прихоти королевы Изабеллы, но можно и без головы остаться. В данном случае была самооборона. Четыре разбойника напали на бедного и несчастного французского шевалье. Правда, он предполагал, что такое может случиться. Когда первая пара со шпагами наготове приблизилась ко мне на дистанцию метров пять, я выхватил из-за пояса два пистолета. Нападавшие сразу притормозили. Видимо, активная защита с моей стороны не предполагалась. Тем более, с использованием огнестрельного оружия. Собирались толпой наехать, отобрать письмо, унизить…

Я выстрелил залпом с двух рук. В рослого — с правой, прицелившись хорошо, поэтому попал в грудь. В его напарника — с левой и угодил в левое плечо. Это был мужчина лет тридцати, одетый богато. Вскрикнув от боли, он побледнел, уронил шпагу на утоптанный снег, прижал правую ладонь к ране и попятился. Между бледными пальцами просочилась темно-красная кровь. Судя по смеси боли и недоумения, это первая рана в его жизни. Скорее всего, по-детски верил в свою неуязвимость, а тут такой облом.

Вторая пара со шпагами наготове тоже притормозила. Только когда увидели, что я, уронив пистолеты на