Цена предательства: Месть по нотам - Lana Rubi

Слова рвались наружу, жгли горло, рвались из груди. Я видела его боль, видела, как напряжена его челюсть, как сжаты кулаки, как в золотистых глазах плещется такая ревность, что она готова сжечь всё вокруг.

Но я прикусила язык до крови.

Я слишком хорошо знала мужчин. И слишком хорошо знала Дориана. Из-за тех диких, сумасшедших чувств, что вспыхнули между нами, из-за своей собственнической драконьей натуры он никогда, ни за что не позволит мне доделать начатое. Он либо закроет меня в четырёх стенах ради моей же безопасности, либо самолично сотрёт Эдмунда в порошок.

А я не могла этого допустить. Я пообещала своим запуганным детям. Эта вендетта принадлежала мне. Я была настроена сама выиграть эту войну, уничтожить Эдмунда своими руками и забрать то, что принадлежит мне по праву крови.

И ещё... ещё я боялась. Боялась, что, если расскажу ему правду, он увидит во мне не женщину, которую любит, а сломленную жертву, которую нужно спасать. А я не хотела быть спасённой. Я хотела быть равной.

— Прости, но я не могу сказать, — холодно ответила я, отступая на шаг. Каждое слово давалось мне с трудом, словно я вырывала их из себя с кровью. — Это мой путь. Только мой. Ты хотел найти заговорщика? Я тебе его дала. Мои личные мотивы и то, как именно я общаюсь с генералом Эдмундом, тебя не касается.

Я сделала паузу, и в этот момент я почти сломалась. Почти сказала ему правду. Почти упала в его объятия и призналась во всём.

Но вместо этого я произнесла слова, которые разорвали меня на части:

— Наша ночь... Это была минутная слабость.

Ложь. Грязная, подлая ложь. Та ночь была не слабостью — она была самым честным, самым настоящим, что случилось со мной за всю мою вторую жизнь. Но я сказала это, потому что не знала, как иначе заставить его отступить.

Лицо Дориана потемнело. Его глаза полыхнули чистым золотом, драконьим огнём, который он больше не мог сдерживать. Его дыхание стало тяжёлым, рваным.

— Минутная слабость?! — выдохнул он, и в его голосе смешались ярость и глубокая, пронзительная обида. — Ты врёшь мне, Виктория. Врёшь прямо в глаза! — он сделал шаг ко мне, и я отступила, но он не остановился. — Ты используешь меня. Используешь Морвена. Играешь со смертью ради какой-то личной выгоды. Мы на грани войны, а ты... ты просто закрылась от меня этой чёртовой маской!

Его слова попали в самую точку. Потому что он был прав. Я действительно скрывала от него правду. Я действительно использовала его. Не из корысти, а из отчаяния, из желания отомстить, из страха потерять контроль. Но я не могла сказать ему это. Не могла объяснить, что моя маска — это не защита от него, а защита от мира, который уже убил меня однажды.

— Да! Закрылась! — не выдержала я, срываясь на крик. Слёзы жгли глаза, но я не позволила им упасть. — Потому что это моя жизнь! И я не обязана перед тобой отчитываться!

Я видела, как его лицо исказилось от боли. Видела, как в его глазах погас огонь, уступив место чему-то тёмному, разрушительному. Я ранила его. Глубоко, навсегда.

И это было самым страшным, что я когда-либо делала.

— Уходите, Дориан, — тихо произнесла я, и мой голос дрогнул, несмотря на все усилия. — Нам больше не о чем говорить.

Мы тяжело дышали, глядя друг на друга, как два бойца на арене после смертельной схватки. Воздух между нами был густым от невысказанных слов, от боли, от любви, которая не находила выхода.

Дориан в ярости отвернулся, не зная, куда деть скопившуюся разрушительную энергию. Его крылья нервно дёрнулись, едва не смахнув коробки с парфюмом с моего туалетного столика. Но его взгляд неожиданно зацепился за старинный, потемневший от времени серебряный медальон, который я в спешке оставила на видном месте после возвращения из резиденции Эдмунда.

Дориан замер.

Какое-то чутьё заставило его протянуть руку и взять вещь. Его пальцы коснулись холодного металла, и я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось.

— Не трогай! — испуганно крикнула я, бросаясь к нему.

Но было поздно.

Генерал щёлкнул замком. Крышка медальона откинулась с тихим, почти скорбным звуком.

На Дориана смотрели два маленьких, детально прорисованных миниатюрных портрета. Мальчик лет восьми с серьёзными глазами, унаследованными от отца. И девочка с россыпью белых кудряшек чуть младше — моя маленькая копия.

Дориан нахмурился. Дикая, удушающая ревность, которая терзала его из-за Эдмунда, на мгновение уступила место полнейшему, оглушительному замешательству. Он переводил взгляд с портретов детей на меня, тяжело дыша, словно не мог найти воздух.

— Кто это, Виктория? — его голос упал до опасного шёпота, в котором звенела такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Чьи это дети? И почему ты носишь их портреты на груди?

Я застыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Медальон Валерии Вар-Торн. Медальон с портретами моих детей, которые сейчас заперты в моём доме, а теперь в доме моего злейшего врага. Медальон, который я носила каждую секунду своей второй жизни, как напоминание о том, ради чего я вернулась из мёртвых.

Сказать правду — значит раскрыть всё. Рассказать, что это мои дети. Что мой муж — убийца. Что я сама когда-то была женой этого человека.

Соврать — значит навсегда потерять его доверие. А я уже слишком много раз лгала ему.

Дориан смотрел на меня, ожидая ответа, и в его глазах медленно нарастала буря. Ревность сменялась подозрением, подозрение — болью, боль — гневом.

— Ты мне настолько не доверяешь? — спросил он, и каждое его слово резало по сердцу, как раскалённый нож. — Чем я заслужил это недоверие, Виктория? После всего, что было между нами?

— Дело не в этом... — начала было я, но он перебил.

— А в чём? — его голос сорвался на рык. — Морвен, Эн и даже Борк знают правду. А я не достоин её, так? Я — тот, кто любит тебя, кто... — он не закончил, сжав челюсть так, что побелели костяшки.

Он был зол. И подавлен одновременно. Я видела, как в его глазах борются любовь и обида, как он пытается понять, почему женщина, которую он любит не может открыться ему.

— Господи, как