Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Именно. Он очень аккуратен. Практически перфекционист, — едко заметил Лука. — Что, уже сомневаешься, моя милая? Вдруг это несчастный человек, на которого наговаривают? Вдруг это клевета, а ты готовишься скормить его мне? Какая негуманность, Анна.

Я крепко сжала виски. Сомнения терзали меня. Всегда, когда я сталкивалась с подобными «недоказанными» случаями. Не делаю ли я ошибку, становясь сама преступником, судьей и палачом? Не опускаюсь ли до его уровня, используя нечистые методы для борьбы с нечистью? Моральный компас, который всегда служил мне верой и правдой, теперь сбоил.

— Нет, Лука, — голос мой звучал жестко, даже для меня самой. — Это не клевета. Даже если нет прямых доказательств, есть ощущение. Есть… нечто. Чувство, что этот человек — хищник. И его нужно остановить. Ты потираешь руки, я знаю. Но для меня это — дело чести.

На лице Луки скользнула тень улыбки.

— Только попробуй его не остановить, и я съем тебя вместе с ним, — промурлыкал он. — Итак, что наш верный страж порядка не смог сделать, предстоит сделать жрице мертвых?

Я уже поднималась со стула. Мое место было не здесь, не за пыльными столами.

— Мы едем к портному. Я хочу убедиться сама.

Лука закатил глаза, но последовал за мной.

— К лицу, Анна, к лицу, — пробурчал он. — Мне это даже нравится. Деловитость. Прямо как в старые добрые времена, когда мы вместе с твоими прабабками бегали за такими вот душами. Любили они меня, потчевали всегда от души!

Мастерская Расцветаева располагалась на Гороховой, в доме с мрачным фасадом и тяжелой дверью. Вывеска с золотыми буквами «Г. Расцветаевъ. Портной» выглядела солидно, почти вычурно. Лука, который шел рядом, время от времени театрально вздыхал, поправляя несуществующую трость, и цокал языком.

— Поторопись, Анна, — нетерпеливо шепнул он. — С каждой минутой его вкус становится всё более… насыщенным. Я чувствую этот аромат страха, знаешь? Он словно дорогое вино, которое только со временем раскрывает свой букет.

— Ты ведешь себя как старая дева, которой не терпится рассказать о своих болячках, — ответила я сквозь зубы.

— А ты ведешь себя как старая дева, которая просто старая дева, — отпарировал он. — А мир у тебя, милая моя, пока что помещается в одной только муке совести и страхе ошибиться. Лес рубят – щепки летят, душа моя!

Под звон колокольчика я распахнула дверь. Внутри — мягкий полумрак, запах дорогой ткани, суконная пыль и что-то еще… Неуловимое. Тяжелое.

За высоким столом, склонившись над отрезком изумрудного бархата, сидел сам Григорий Расцветаев. Мужчина лет сорока пяти, с аккуратно причесанными волосами, тонкими пальцами и лицом, лишенным всякой выразительности. Глаза его были цвета мутной воды в дождливый день — ни одного живого огонька. На губах блуждала едва заметная, подобострастная улыбка.

— Чем могу быть полезен, сударыня? — голос у него был мягкий, вкрадчивый.

— Я хотела бы заказать вечернее платье, — сказала я, стараясь придать своему голосу томности и легкой экзальтации, как у юной барышни. — Слышала, вы лучший в городе.

Лука рядом фыркнул.

— Лучший в городе… по сбору душ для Предела, — прошептал он мне на ухо. — О, он чувствует тебя, Анна. Чувствует, что ты отличаешься. Ему это нравится. Он думает, что ты станешь его следующим шедевром.

Я сделала вид, что не обращаю на Луку внимания. Разговаривала с портным о фасонах, о тканях, о последних веяниях моды из Парижа. Он отвечал односложно, но внимательно рассматривал меня своими водянистыми глазами. В них не было желания, не было похоти, не было даже интереса. Только нечто вроде оценки. Холодной, расчетливой.

— Я сейчас вернусь, посмотрю образцы, — сказал он, удаляясь в подсобку.

— Вот, видишь? — Лука заплясал передо мной. — Он пошел за инструментами! Отрезными ножами, которыми он отделяет душу от плоти! Или за спицами для вязания, которыми он вытягивает нити жизни! Ах, Анна, какое наслаждение! Сейчас он отрежет тебе голову, тогда запоёшь совсе-ем другим голосом!

— Замолчи, — прошипела я. — Я не для того пришла, чтобы слушать твои чумовые фантазии.

Когда портной вернулся, в руках у него был ворох атласа и кружев. Но мой взгляд скользнул по его рабочему инструменту. Ножницы, лежавшие на столе, были безупречно отточены. И я, то ли правда, чувствовала, то ли накрутила уже себя, что они видели много больше, чем просто ткань.

Я выбрала дорогой шелк цвета ночного неба. Расцветаев взял мои мерки, его тонкие пальцы скользили по моей талии, рукам. И каждый раз, когда он прикасался ко мне, я чувствовала холод. Тот же холод, что исходил от его глаз.

— Прекрасно, — проговорила я. — Думаю, этот фасон мне очень подойдет. Я зайду через… через неделю.

Мне хотелось скорее уйти оттуда. От этого запаха ткани, смешанного с чем-то неуловимо металлическим, как запах крови. И от его взгляда, в котором отражалось спокойное, устоявшееся зло.

— А ты, — я вопросительно посмотрела на Луку, как только мы вышли, — останешься?

Он понимающе ухмыльнулся.

— Конечно, Анна. Мне же нужно оценить все тонкости работы мастера. Да и… кое-что… уточнить.

Я оставила его в мастерской, приказав без моего разрешения ничего с портным не делать, а сама поспешила домой. В голове крутились обрывки информации, образы исчезнувших молодых женщин, их доверчивые улыбки, которые навсегда исчезли в этой мастерской.

Дома меня ждали дела «первенцев». Я снова бросилась к схеме на стене, пытаясь найти то, что упорно ускользало от моего внимания. Что-то важное, чертовски важное. Я чувствовала, что все эти истории не случайны.. Иногда мне казалось, что я зарылась в сотнях историй, которые никак не связаны между собой. Но я понимала, что эти «параллельные» дела были необходимы. Они были тем самым инструментом, который позволял отвлечься, переключиться, чтобы потом с новыми силами взглянуть на основную загадку.

Мой мозг работал как механизм: слишком долгое воздействие на одну и ту же точку приводило к притуплению восприятия. А вот такие отвлечения, такие «походы» на чужие территории, иногда давали поразительные результаты. Они позволяли увидеть главное, когда я возвращалась к нему после длительного перерыва.

Ночью Лука вернулся. Его появление было бесшумным, гадёныш решил поиграть в эпичность. Я сидела в кресле у камина, укутанная в плед, и пыталась анализировать свои