Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Лука, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты получишь его душу для Предела. Но не сразу! Сначала начни пугать его тем, что он все делал неправильно. А потом пусть он сам признается, и сам придет с повинной в жандармерию, только проследи, чтобы больше он не смог ничего натворить. Это же будет для тебя не меньшим наслаждением, не правда ли?

Бес грустно улыбнулся. Улыбка была хоть и хищной, но в то же время в ней промелькнуло нечто вроде… разочарования.

— Заставить голодного ребенка сидеть рядом с праздничным столом и смотреть, как его еда достается соседу? — промурлыкал он. — Ты бываешь порой очень жестокой, Анна. Но да. Это будет… занятное зрелище. И я получу своё. Только… когда?

— Тогда, когда тебе нужно будет начать копить силы для Предела, Лука. Иначе, боюсь, эти ты быстро израсходуешь!

Я наблюдала за Лукой. Он метался по комнате, ставшей мне кабинетом, словно пойманный в клетку зверь, его движения были резкими, порывистыми, а сам он менялся на глазах: острее становились черты, злее взгляд. Я видела, как он с трудом сдерживается, чтобы не сорваться на крик, не выпустить свой истинный облик, не дать мне увидеть его голодного, измученного зверя. И чем больше он бесился, тем отчетливее я понимала: голод — его самое слабое место. Это был рычаг, который я теперь держала в руках.

— Ты не понимаешь! — его голос, обычно низкий и вкрадчивый, сейчас срывался на шипение. — Ты хочешь лишить меня… того, чего я ждал так долго! Это же идеальный завтрак! Обед! Ужин! Целое пиршество для моего… для меня! А ты предлагаешь отдать его этим… — он скривился так, будто произнес что-то неимоверно гадкое, — жандармам! Они ведь его упрячут в свою скучную клетушку, и там он будет гнить, скучать, и его страхи… они иссякнут! Ты не представляешь, Анна, КАКИЕ страхи он копил! Какую симфонию ужаса он мог бы сыграть под моим чутким руководством! А ты… ты хочешь оборвать ее на полуслове!

Он размахивал руками, несуществующая трость теперь казалась мне реальной, и я даже почти увидела, как он ею стучит по полу. Его глаза метали молнии, и я видела в них не просто гнев, а отчаяние. Нечто древнее, жаждущее, лишалось привычной «пищи». И это был не просто голод по страданию, это был какой-то глубинный, инстинктивный голод, который коренился в самой его природе.

— Это не еда, Лука, — спокойно сказала я, хотя внутри меня всё сжималось от предвкушения его реакции. — Это преступник. И он должен ответить за свои деяния по закону.

Мои слова подействовали на него как ушат холодной воды. Он остановился, замер, и его лицо, искаженное гримасой злости, медленно расслабилось, приняв привычное, ехидное выражение.

— Закону? — он выплюнул это слово с таким презрением, будто оно было ядовитым. — Ты говоришь о законе в мире, где бесы могут сидеть на подоконниках, а мертвые подростки дышат одним на всех? Где этот портной творит что-то, о чего ни один бес не догадается… да что там догадается, даже черту будет точно от таких деяний! Анна, дорогая, ты смешна.

— Может быть, — я пожала плечами, стараясь не выдать торжества. — Но пока мы играем по моим правилам. Ты вернешься к портному. Ты сделаешь всё так, как я тебе описала. Каждый штрих, каждое слово, каждая эмоция. И ни шагу в сторону. Он тяжело вздохнул, и это был не просто вздох, а целая какофония измученных, голодных духов, рвущихся наружу.

— Хорошо, госпожа, — прорычал он сквозь зубы. — Только потому, что ты мне обещала… деликатесы. Но если этот твой портной закончит свою жизнь в каземате без шанса на… интересные переживания, я буду очень, очень недоволен. И тогда я тебе это припомню.

Я улыбнулась.

— Я всё учту. А теперь иди. И помни: ни одной самодеятельности. Он растворился в воздухе так же бесшумно, как появился, оставив после себя лишь легкий запах серы и смутное ощущение того, что я играю с огнем. Но разве я не делаю этого постоянно?

Утро встретило меня легким холодом, но солнце, казалось, решило задержаться над этим городом, чтобы досмотреть что-то.

Кухарка явно торжествовала, обживая нашу кухню, в которой плита занимала чуть ли не половину помещения. Я с радостью наворачивала блинчики с мясом, молочную кашу со сливочным маслом, и хвалила ее жаркое, готовящееся к обеду и ужину. В душе просыпался ценитель бытия на всю катушку!

В Градской больнице было, как всегда, суетливо и шумно. Запах лекарств смешивался с запахом мокрой шерсти и немытых полов. Я быстро надела свое платье сестры милосердия, чувствуя, как его грубая ткань уже не так привычно ложится на плечи. Утро началось с обхода. Кормить, перевязывать, менять белье — всё это я уже делала почти автоматически.

После всех процедур, когда большинство пациентов уже дремали после сытного завтрака, я направилась к закрытому крылу. Знала, что это будет непросто. На входе, как я и ожидала, стояли двое жандармов. Их суровые лица, казалось, были вытесаны из камня, а взгляды скользили по мне с недоверием.

— Сестра, вам сюда нельзя, — хрипловато произнес один, преграждая мне путь.

— Я знаю, — мой голос прозвучал спокойнее, чем я думала. — Но я хотела бы видеть доктора Венчицкого. Иван Ильич. Он просил меня помочь ему с… особым случаем.

Я с трудом вспомнила его имя. Этот доктор был тем самым, с кем я общалась в первый день моего приезда сюда, еще с Алексеем. Вспомнила его надменный, но в то же время любопытный взгляд. Один из стражников, поколебавшись, заглянул в палату и позвал доктора. Через минуту на пороге появился Иван Ильич. На нем был накрахмаленный до белизны халат, а в руке он держал позолоченную роговицу. Его взгляд пробежался по мне, и сначала в нем читалось недоумение. Но потом, когда я напомнила ему о нашей встрече с Алексеем, лицо доктора мгновенно расплылось в широкой, льстивой улыбке.

— Ах, барышня! — воскликнул он, потирая руки. — Рад вас видеть! Ваш пытливый ум, помнится, меня тогда пленил. Редко встретишь такую любознательность среди… кхм… прекрасного пола. Проходите, проходите.

Он посторонился, пропуская меня в палату. Внутри было тихо, даже слишком тихо. И коек было уже восемь.

— Ну, как здесь? — спросила я, стараясь придать голосу максимально заинтересованное,