Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

свой адрес, а вы напишите мне ваш, — я протянула лист, вырванный из блокнота и блокнот с карандашом. Он принял их, и к моей радости, что-то быстро начал писать мелким, забористым почерком. — Я попрошу вас никому не рассказывать о книге. Вы этого и не делали, потому что понимаете, что вас посчитают…

— Да, понимаю, но, когда вспоминаю ее, у меня по спине, будто пробегают эти самые буквы, - Обольский выдохнул и протянул было руку, но одернул себя и представился без рукопожатий, — Николай Феофанович Обольский!

Я вышла из палаты, чувствуя, как внутри всё сжимается. Книга. Книга с «живыми» буквами.

— О, нас ждет нечто совершенно удивительное. Вернее, не только нас, Анна, — Бес кружился вокруг меня, его глаза теперь сияли не голодом, а азартом. — Ломаные буквы, которые шевелятся... Это не просто букинистическая редкость. Это «Сосуд». Древняя мерзость.

Глава 32

Петербург за утро окутало началом осени. Воздух стал хрустально-прозрачным, с легким привкусом опавших листьев и дыма сгоревшего где-то вдали костра. Невский проспект, еще недавно расцвеченный яркими зонтами и шляпками, теперь мерцал сдержанными красками, словно готовясь к долгому зимнему сну. Этот воздух, пропитанный меланхолией и предвкушением холодов, я вдыхала полной грудью, возвращаясь домой из Градской больницы.

Разговор с Обольским не выходил из головы. В квартире меня уже ждал Лука. Я понимала, что он ищет любую возможность вернуться к портному, но, когда зашел разговор о книге, кажется, чуточку отвлекся от своего «питательного» господина. Домой я шла одна, а он в это время, вероятно, вселял в голову своего протеже очередной кошмар.

Лука сидел на подоконнике, задумчиво разглядывая панораму города. Мое появление прошло как будто незамеченным.

— Книга, — произнесла я, снимая пальто и бросая его на стул.

Лука медленно повернул голову. В его глазах отражались сумерки.

— Книга… — он повторил, словно пробуя слово на вкус.

Я подошла к нему, скрестив руки на груди.

— Что это за книга, Лука? И как она здесь оказалась? Ты говорил, она утеряна… Он спрыгнул с подоконника, его движения были неожиданно медленными, почти задумчивыми.

— Утеряна, да. Лет триста назад. Или больше. Мои архивы помнят о ней лишь смутные легенды, почти сказки на ночь для мелких бесенят. «Книга Судеб Младших», так ее называли. Или, как известно нам, «Сосуд имён».

— И кто ее написал? Черти? — я позволила себе легкую долю сарказма, чтобы хотя бы немного сбить тоску, накатившую на нас обоих.

Лука усмехнулся, но усмешка вышла бледной, без обычной едкости.

— Черти, Анна, не писатели. Черти — читатели. И в основном, читают они души грешников. Прямо как книгу, всю историю до самого конца. — Он замолчал, его взгляд ушел куда-то за горизонт, становясь мутным, задумчивым. — А эта… эта была написана не для нас. Ее писали те, кто зовет себя «архитекторами». Те, кто строит. И ломает.

Его голос стал тише, почти неслышным. Что-то в нем изменилось. Обычная надменность испарилась, оставив лишь призрачную тень древней, затаенной печали.

— Что случилось, Лука? — неожиданно для себя спросила я. Мой голос звучал мягче, чем я ожидала. Внутри что-то щелкнуло. Неужели я… переживаю за него? Это было странно, непривычно, даже немного пугающе. Я всегда считала себя человеком рациональным, способным к состраданию, но исключительно к тем, кто в этом нуждается, а не к… не к бесу.

Лука поднял на меня свои бездонные глаза, в которых сейчас плескалось искреннее удивление.

— Неужели… тебе есть дело до моего настроения? — В его голосе прозвучала нотка изумления, а потом, привычная ехидность вернулась, но уже с некой новой, острой гранью. — О, Анна! Ты начинаешь меня обожать? Я так и знал! Скоро ты влюбишься по уши, и Алешенька твой… — он сделал паузу, многозначительно покачав головой, — Алешенька станет для тебя пустым местом. Что он, офицер, против меня, беса с тысячелетним очарованием и харизмой?

Я почувствовала, как по мне пробежала волна раздражения. Нет, я не допущу этого. Не допущу этой эмоциональной привязанности.

— Не отвлекайся, Лука, — мой голос стал резким, деловым. — Мне больше нравится собранный, рабочий бес. А не расстроенная барышня в помощниках. Мы здесь не для того, чтобы разводить сантименты. Сидишь тут на подоконнике, как пубертатная девица в депрессии. Тебе бы какао еще и книгу стихов в руки... Так что за книга? Что в ней такого?

Он пожал плечами, вновь приняв свой привычный, вальяжный вид. Но я заметила, что легкая тень осталась в глубине его глаз.

— Эта книга… она не убивает напрямую. Она — инструмент. Она открывает врата. Позволяет призвать… того, кого не должно быть в этом мире. Тех самых, кого для твоего понимания можно назвать высшими бесами. Тех, кто сильнее простых чертей, тех, кто может подчинить себе волю, разум. И тех, кто для своего воплощения требует… особую жертву. Чистую, незапятнанную душу. В идеале — подростка, чья сила еще не сформировалась, чья воля не окрепла.

Я обдумывала его слова.

— Значит, кто-то использует эту книгу. И он помещает в тела жертв… кого-то. Зачем? И почему 12 жертв? Почему именно это число?

Лука усмехнулся, в его глазах вновь заплясали искорки.

— Ах, число! Священное число, Анна! Двенадцать Апостолов, двенадцать подвигов Геракла, двенадцать месяцев в году, двенадцать знаков Зодиака… В мистике и оккультизме это число часто связывают с завершением цикла, с полнотой, с определенной фазой творения или разрушения. Тот, кто использует эту книгу, видимо, стремится к завершению какого-то своего проекта. Создать своего рода пантеон… Двенадцать — это предел, за которым наступает… новая реальность.

Его слова эхом отдавались в тишине моей квартиры. Двенадцать. Девять. Три…

— Отлично. — Я решительно встала. — Значит, нам нужно найти эту книгу. И человека, который ею владеет. А пока… — я достала листок бумаги и перо. — Нужно снова задействовать Алексея. Он должен вернуться к родителям детей. Возможно, кто-то из них, как и Обольский, вспомнит что-то важное. О какой-нибудь странной книге, о символах, о чем угодно, что может вывести нас на след.

Я быстро набросала записку, призывая Алексея встретиться со мной вечером в сквере у жандармерии. Отдала ее прислуге из коридора, наказав доставить незамедлительно. И тут же принялась копаться в своих записях, связанных с больными детьми.

Не прошло и часа, как в дверь постучали. Гончий. Неужели Алексей так быстро? Я схватила