Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

«Я в Градской больнице. У нас девятая жертва».

Мир вокруг меня померк. Девятая. Еще один ребенок. Мои руки задрожали, записка выпала на пол. Внутри что-то оборвалось. Словно обжигающее пламя вспыхнуло в груди, отгоняя всю усталость, все сомнения. Яркое, жгучее чувство, которое было сильнее любого страха, сильнее любой эмпатии. Ярость. Холодная, стальная, звенящая ярость.

— Лука! — мой голос прозвучал жестко, почти сорвавшись. — Мы едем в больницу. Срочно. Я схватила пальто, небрежно накинула его на плечи. Мне было плевать на элегантность, на этикет. Мне было плевать на мир вокруг. Казалось, время ускорилось, какое-то чудовищное колесо вдруг закрутилось быстрее, и вот-вот оно сорвется с оси, и покатится, не выбирая направления, сминая все на своем пути.

Я выскочила из пролетки, даже не дождавшись, пока извозчик полностью остановит лошадь. Градская больница встретила меня непривычной суетой и двойным кордоном охраны у кованых ворот. Осенний ветер пробирал до костей, швыряя под ноги пожухлые листья, но я почти не замечала холода.

— Куда прете, барышня? Велено никого не пущать! — рослый жандарм преградил мне путь, хмуро сдвинув брови. — Мне нужен Алексей Петрович, — я вздернула подбородок, стараясь говорить максимально властно. — Немедленно позовите его.

Охранник смерил меня тяжелым взглядом. — Там сейчас всё начальство нашего управления, да главные лекари собрались. Не до вас ему. Вряд ли он выйдет, ступайте домой.

— Если ты сейчас же не пойдешь и не передашь ему, что пришла Анна, я обещаю, что завтра ты будешь пересчитывать крыс на портовых складах, — я шагнула к нему вплотную, не отводя взгляда. Моя уверенность заставила жандарма замяться.

Он недовольно буркнул что-то напарнику и скрылся за тяжелыми дубовыми дверями. Ждать пришлось мучительно долго. Когда двери наконец распахнулись, я едва узнала Алексея.

Внутри всё оборвалось — передо мной стоял смертельно уставший, изломанный человек. От его привычной офицерской выправки не осталось и следа. Плечи опущены, форма помята, а под глазами залегли такие темные тени, будто он не спал неделями. Лицо осунулось и посерело.

— Анна? Зачем ты приехала, здесь сейчас небезопасно, — его голос звучал сухо и безжизненно. — Я получила твою записку. Мне сейчас доставляют всё, что приносят в жандармерию прямо сюда.

—Рассказывайте про девятую жертву. Кто это?

Алексей тяжело потер переносицу, собираясь с мыслями.

— Девочка. Всего шестнадцать лет, Анна. Самая молодая из всех. Ее привезли час назад. Мать сейчас там, в коридоре… врачи вокруг нее суетятся, она то и дело падает в обморок. Ольга — ее единственная дочь. Всё то же самое, Анна. Те же стеклянные глаза. Мы ничего не можем сделать.

Я сделала глубокий вдох, собирая волю в кулак.

— Алексей, послушай меня очень внимательно. Обольский, отец восьмого мальчика, вспомнил кое-что странное. Книга. Огромная, старая книга с непонятными символами. Он видел ее у сына незадолго до болезни, а потом она бесследно исчезла. Я почему-то уверена, что она передается от жертвы к жертве.

Алексей поднял на меня воспаленные глаза.

— Я понимаю, что ты вымотан, — я мягко, но настойчиво коснулась его рукава. — У тебя совсем нет сил, и вы все сбились с ног. Но нам нужно узнать, видел ли эту книгу кто-то еще. Спроси мать этой девочки, как только она придет в себя. Узнай у других родителей. Это может быть та самая ниточка, которая приведет нас к убийце. Сделаешь это?

Глава 33

Тяжелые дубовые двери Управления жандармерии поддались с привычным скрипом. Едва я успела сделать шаг в сумрак просторного холла, пропитанного запахом сургуча и табака, как сверху, с пролета лестницы, грянуло:

— Анна-а-а-а!

Вокруг замолчало всё. Я медленно подняла голову. На верхней площадке, вцепившись в перила, возвышался Глеб Иванович. Лицо ротмистра налилось дурной багровой краской. Рядом со мной раздалось отчетливое:

— Пу-пу-пу-у-у…

Лука, до этого лениво рассматривавший лепнину на потолке, резко развернулся на каблуках, явно намереваясь выйти обратно на улицу. Но спустя секунду замер, шумно выдохнул и шагнул ко мне.

— Какого черта ты позволяешь ему на себя орать? — прошипел бес мне прямо в ухо. — Нет, я решительно отказываюсь понимать человеческих женщин! Вы требуете равноправия, носите эти жуткие неудобные корсеты, чтобы казаться статными, строите из себя загадочных сфинксов, знающих себе цену… А потом стоите и слушаете, как какой-то потный жандарм в мундире не по размеру голосит на вас, будто вы украли у него серебряную ложку! Где гордость, Анна? Где твой внутренний огонь? Испепели его взглядом, или это сделаю я!

Я сделала вид, что кричали совершенно не мне, а невидимого оратора справа от меня и вовсе не существует. С вежливой, почти безмятежной улыбкой я начала подниматься по ступеням. Поравнявшись с пыхтящим ротмистром, я не сбавила шаг, лишь чуть склонилась к нему и процедила сквозь зубы:

— Если будете орать на меня, как на свою нерадивую горничную, сами станете ловить эту бесовскую шваль, любезный Глеб Иванович.

Оставив его глотать ртом воздух, я спокойно прошествовала в его кабинет. Когда ротмистр, наконец, ворвался следом, я уже удобно устроилась на кожаном диванчике, с интересом листая какую-то забытую на столике папку. Глеб Иванович подлетел ко мне и бесцеремонно выхватил картонку из рук.

— Ты не можешь брать всё, что тебе хочется! Ты не можешь отвлекать моих людей от дела! — он начал нервно мерить кабинет шагами, заложив руки за спину. — Какого черта ты вообще забыла в Градской больнице? Какого черта ты работаешь там сестрой милосердия?!

Лука тем временем по-хозяйски уселся в кресло ротмистра, закинув ноги в начищенных штиблетах прямо на полированный стол.

— Не много ли чертей вспоминает ваш драгоценный начальник, Анна? — философски протянул бес, разглядывая свои ногти. — А потом эти смертные жалуются на скарлатину, чахотку и прочие прелести. Сами зовут нас, сами жрут в три горла коньяк с самогоном, кормят нас своими пороками, а потом пытаются изгнать с помощью креста и молитвы. Словно кошек заводят: пока котенок милый — играют, а как подрастет и начнет гадить в тапки — выбрасывают на мороз. Лицемеры.

Я смотрела на распинающегося ротмистра абсолютно спокойно, не испытывая ни малейшего чувства вины, и он это прекрасно читал по моим глазам.

— Это мое личное дело, Глеб Иванович. Я занимаюсь больницей исключительно в свободное от работы время. Богоугодное…

— Какого черта ты вертишься возле этих детей?! — не унимался он,