Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

в коридоре, прижавшись спиной к стене, застыв в неестественной позе, словно дикий зверь, почуявший охотника. А потом я снова посмотрела на девочку. Ее зрачки расширились, отражая невысокую, темную фигуру беса. Она смотрела не «сквозь», не «мимо», а прямо на него. Прямо в его испуганные, рыжие глаза.

В коридоре повисла тишина, такая плотная, что, казалось, ее можно было резать медицинским скальпелем. Осеннее солнце, пробивавшееся сквозь мутное стекло над дверью, высвечивало пылинки, танцующие в воздухе, но для нас троих время просто остановилось.

— Ты его видишь? — я произнесла это шепотом, боясь разрушить морок. Девчонка медленно кивнула, не отрывая взгляда от Луки.

— Вижу. Дяденька... странный. Черный весь. И пахнет от него... как от костра, который водой залили.

Лука издал звук, похожий на сдавленный всхлип или рычание. Он медленно сполз по стене, всё еще не сводя с нее глаз.

— Анна... — прошелестел он. — Она не просто видит. Она меня слышит.

Я закрыла дверь и заперла ее изнутри на засов. Ситуация принимала оборот, к которому меня не готовили.

— Как тебя зовут, дитя? — я подошла к ней и положила руку на ее худое плечо. Оно дрожало.

— Катерина, — выдохнула она, продолжая пялиться на Луку. — А он... он ведь не человек, да?

— Лука, — я обернулась к бесу, который выглядел сейчас непривычно маленьким и растерянным. — Кажется, ну нас гости. И, похоже, у меня появилась «коллега», которой не нужно объяснять, что ты не мебель.

Я посмотрела на Катю. В ее взгляде не было ужаса — лишь усталость и что-то похожее на узнавание.

Глава 34

Я усадила Катерину за стол. От запаха разогретого рагу и оладий с вареньем, на этот раз уже без непрошеных "советчиков" из глубины квартиры, воздух наполнился уютом. Девчонка, тощая, как велосипед, с копной рыжих волос, больше напоминающих дикий огонь, чем прическу, принялась уплетать еду. Не жадно, нет. А с какой-то удивительной сосредоточенностью, словно для нее это был не просто обед, а целый ритуал.

В её движениях чувствовалась какая-то внутренняя стальная струна. Девочка не заискивала, не хитрила, отвечала прямо и без обиняков, что в её возрасте — редкость. Характер, решила я, уже сформирован. Лукапримостившийся на спинке стула напротив, вытянул м

изучающе рассматривал Катерину. На его лице больше не было и тени прежнего изумления, лишь привычная смесь любопытства и легкой брезгливости. Словно он наблюдал за редким, но совершенно неинтересным ему видом насекомого.

Я же в своей голове вела с ним безмолвный диалог, пытаясь понять, что, собственно, сейчас происходит.

Лука, родовые бесы видны только их хозяевам? Тогда какого…

— Только хозяевам и другим бесам, — тут же отозвался он, читая мои мысли, адресованные ему. В его интонациях сквозило легкое самодовольство. — А также тем, кто по рождению имеет эту… кхе-кхе… особенность. Однако замечу, сей экземпляр – не бес! Но и не совсем обычный человек. Вот такая, прости господи, загогулина, душечка моя. И не надо мне тут твоей бесовской кухни, в которой ты, как всегда, ничего не смыслишь. Небось, опять думаешь, что для понимания всего этого нужно пятьдесят лет жизни и тонна философских трактатов, а потом, понимаешь ли, жизнь заканчивается, так и не успеешь насладиться? Тьфу на тебя! Наслаждайся сейчас, пока есть, чем!

Я вздохнула. Лука был прав, я действительно так думала. Но сейчас меня больше занимала Катерина.

— Катерина, пожалуй, я возьму тебя в горничные, — решила я, — только надо нам с твоей матушкой поговорить…

Девчонка оторвалась от оладьи, вымазанной вишневым вареньем, и посмотрела на меня взглядом, полным прагматизма.

— Дак это, барышня, её не впустят в этот дом больше, — сказала она совершенно спокойно, словно речь шла не о собственной матери, а о какой-то далёкой родственнице. — Он ведь правду сказал — негодная она баба.

Сказано это было без осуждения, без злобы, просто как факт, что меня поразило до глубины души.

— Он? — уточнила я, кивнув на Луку.

— Ну да, — Катерина пожала плечами, — дяденька-то ваш.

Лука тут же выпрямился, словно его дернули за невидимую ниточку.

— Дяденька! — прорычал он. — Я, Анна, дяденька! Какой к чертям собачьим дяденька? Это недоразумение, это просто… Это, мать вашу, издевательство! Дяденька! Я, который видел, как рушатся империи и возносятся храмы, как сменяются эпохи и континенты, теперь для нее — дяденька?! Да я тебя…

Он многозначительно смахнул невидимую пылинку с плеча, бросив на Катерину уничтожающий взгляд. Я лишь усмехнулась.

— Не обращай внимания, Катя. Он всегда такой. А почему матушку не впустят? Что значит «негодная баба»?

Катерина доела последний оладушек, тщательно вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Ну… Она… с одним господином… встречалась… — она запнулась, подыскивая слова. — И жена его… такая скандалистка! Весь дом перевернула, так что нас теперь выгнали. А меня, как только узнали, что я её дочка, тоже попросили. Мы на окраине живём, на Заречной. У тетки одной угол снимаем.

Окраина, Заречная. Это было не слишком далеко и не слишком приятно. Но выбора не оставалось. Мне нужно было поговорить с ней.

— Тогда собирайся, — я встала. — Поедем к твоей матушке.

Окраины Петербурга в начале сентября всегда навевали на меня необъяснимую тоску. Здесь лоск Невского проспекта и величие Дворцовой набережной сменялись облупившейся штукатуркой доходных домов «для бедных», запахом мокрой копоти и вездесущей сыростью, которая, казалось, поднималась прямо из-под земли, а не падала с неба.

Ветер здесь был злее, он не играл с дамскими шляпками, а бесцеремонно лез под пальто, напоминая, что зима уже точит свои ледяные ножи. Мы ехали в пролетке: я, сосредоточенная Катерина и невидимый для извозчика, но крайне раздраженный Лука.

Бес то и дело порывался прокомментировать архитектурные «изыски» трущоб, но я пресекала его попытки одним взглядом..

— Тьфу ты, Господи невидимый! Это что за рассадник человеческого страдания? Ну вот как вы тут живёте, Катерина? Среди этой… грязи? Да тут же сам воздух кричит от безнадёги и чахотки. Моя Преисподняя, ей-богу, выглядит куда благороднее! Там хоть все прилично горят, а не вот это вот — медленно тлеют.

—Замолчи, эстет доморощенный, — прошипела я, пока Катерина, сжимая мою руку, тащила меня вглубь одного из узких дворов.

Квартира, где жила семья Кати, оказалась на четвертом этаже старого дома, пахнущего квашеной капустой и безнадегой. Однако, переступив порог,