Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

держала Катю за шиворот, словно котенка. Девочка, покрасневшая и растрепанная, отчаянно пыталась вырваться, но в одной руке крепко сжимала блин, который явно не успела донести до рта.

— Барышня! Да вы посмотрите на это отродье! Едва свет замаячил, а она уже чужое тянет! Эка невидаль! Дочь падшей женщины, что с неё взять! Позор! Вы ее придержите, а я за жандармом схожу. Гнать её взашей надо, пока не обнесла весь дом!

Катя всхлипнула, но не отпустила блин. Её глаза, полные обиды и слез, уперлись в меня.

— Степанида! — мой голос прозвучал резко, обрывая поток возмущений. — Прекрати немедленно! Никто никого гнать не будет! А ты, Катя, положи блин обратно, если он не твой. А если твой – ешь спокойно.

Степанида выпустила девчонку так резко, что та чуть не упала.

— Да как же так, барышня?! Это же пошлость! Это же… зараза!

— Это МОЙ дом, Степанида, — я перевела взгляд на неё. — И я решаю, кому здесь быть, а кому нет. А Катя, — я взглянула на девочку, — теперь часть ЭТОГО дома. Обижать её не позволю никому, ясно?

В этот момент на кухне появился Лука. Заспанный, с растрепанными волосами и видом хозяина дома, которому посмели помешать высыпаться. Он потянулся и страдальчески застонал.

— О, горе мне! Какое нечеловеческое утро! Я же не выспался! Теперь у меня под глазами будут такие мешки, — он драматично провёл пальцами под веками, — что в них можно будет сложить всех вас и утопить в ближайшей канаве! Просто не могу перенести такую несправедливость! Моя красота увядает… Вы, люди, хоть понимаете, на что обрекаете беса, лишая его драгоценного сна?!

Я закатила глаза. Да, точно. От одной напасти избавилась, другая тут же материализовалась. Впрочем, к его нытью я уже привыкла. Я решила ненадолго отстраниться от этого цирка, чтобы не наломать лишних дров. Я ушла в комнату, оставив их разбираться.

За чашкой крепкого кофе, глядя в окно на догорающие листья, я раздумывала над всем происходящим. Что я делаю? Зачем мне вся эта… семья? Горничная, бес, Степанида со своей патологической чистоплотностью и громогласностью. Ведь я всегда была сама по себе, привыкла к уединению, к размеренной жизни, где каждый шаг просчитан. Сначала я чувствовала себя неловко, будто что-то делаю не так, совершаю ошибку за ошибкой. Но потом вдруг на меня нахлынуло совершенно иное чувство.

Вся эта кутерьма, эти ссоры, эти люди, бесы, полубесы, столь непохожие друг на друга… Они стали для меня чем-то вроде семьи. Моя родная бабка, с её аристократическими замашками и поучениями, явно была заменена Лукой. Он тоже с аристократической важностью поучал, хоть и совершенно о другом.

Мой отец, всегда рассудительный и деловой, нашел своё воплощение в Степаниде, с её твердыми принципами и невероятной практичностью. А Катя?

Катя играла мою собственную роль — роль девочки, которая ради семьи, ради того, чтобы выжить, готова на лишения и на жизнь по чужому плану.

Я засмеялась. Неловко, горько, чуть надрывно, но искренне. Вот тебе и уединение. Вот тебе и размеренность. Мой дом, моя крепость, стал похож на балаган, но этот балаган был полон какой-то удивительной, живой энергии. Полон того, чего мне недоставало все это время.

Я тряхнула головой, словно отгоняя эту картинку, и решительно вышла обратно на кухню.

— Всё! — объявила я, широко распахнув дверь. — Теперь мы не будем ругаться больше. Всё будет так, как есть, и все мы будем друг друга слушать и уважать!

Лука цыкнул, недобро покосившись на Катю.

— Вот видишь, девица, — обратился он к ней с надменным видом, — это очень мудрая женщина, хоть иногда и тащит домой всех подряд.

Катя надулась. Гордость, которую я в ней сразу заметила, требовала дать отпор.

— Это тебя, чертов приспешник, притащили с улицы, — парировала она, — а не меня! И не смей меня больше сравнивать с уличным котом!

Степанида, наблюдавшая за всем этим с широко раскрытыми глазами, заметила, что девочка кричит в пустоту. Для нее бес был невидим. Она опешила, а потом запричитала:

— Барышня! Может выгнать её, а? Ну гляди, явно же с головой не всё в порядке! Со стенкой разговаривает!

Я замерла с блином во рту. Лука заходился сумасшедшим, беззвучным хохотом. Катерина, не видя ничего смешного, потребовала:

— Анна! Заставь его замолчать! Степанида прижалась к стене, прижимая к груди большую чугунную сковороду, и начала креститься, неразборчиво бормоча молитвы: — Богородица Дева, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобою…

А Лука, сквозь приступы смеха, начал вторить ей, издевательски повторяя слова:

— Богородица Дева, радуйся, благодатная Марие! Господь с Тобою! Да уж, Господь с нами, Степанида! Ему в нашем кордебалете самое место!

Я была дома. И, кажется, впервые за долгое время, испытывала что-то похожее на счастье.

Глава 36

Закончилась эта свистопляска только после того, как я выстроила своих «домочадцев» в шеренгу прямо посреди кухни. Степанида поджимала губы, Катя, рыжая и тощая, стояла, засунув руки в карманы передника, а Лука… Лука в этот момент пытался невидимым перстом подтолкнуть муху в чашку с молоком Степаниды.

— Значит так, — отчеканила я, надевая перчатки. — Я уезжаю в Градскую больницу. И если к моему возвращению здесь не будет идеального порядка, я выгоню всех. Поименно. Я выразительно посмотрела на Луку. Благо, как раз за ним стояли часы, и у моей кухарки не случилось очередного приступа.

Лука картинно вздрогнул и изобразил на лице высшую степень скорби.

— Катерина, — я повернулась к девочке. — На тебе вся квартира. Полы вымыть так, чтобы в них можно было смотреться, как в зеркала в Зимнем дворце. Постели перестелить. Потом заберешь у Степаниды узлы с бельем и отнесешь к прачке. И не дай бог тебе по дороге засмотреться на витрины или ввязаться во что-то.

— Будет сделано, барышня, — как-то даже слишком уж радостно отозвалась Катя, но в глазах её мелькнул огонек азарта. Видимо, работа её пугала меньше, чем праздность.

Мы вышли с Лукой на улицу. Воздух Петербурга был пропитан сыростью и скоропостижной осенью. Бес, почуявший свободу, уже нацелился раствориться в утреннем тумане — я знала, что его тянет к мастерской того проклятого портного, где он какой день подряд уже «лакомился» энергией маньяка.

— Лука, стой, — приказала я.

— О, повелительница бесов и укротительница кухарок, я весь