Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Давно живу, Анна. Очень давно. Триста лет назад я была другой, и хозяйка у меня была святая женщина, царствие ей небесное, хоть мы и по разные стороны баррикад. За её доброту мне и даровано было право... человеческий вид иметь. Но за всё есть цена. Дети мои — люди. Они рождаются, растут, любят меня... а потом стареют и умирают. А я остаюсь. И снова переезжаю, снова меняю имена, чтобы соседи не начали креститься, глядя, как мать остается молодой, пока её дочь превращается в старуху.

Она погладила Катю по рыжим волосам. Та посмотрела на нее и улыбнулась.

— Старшие дети всегда узнают правду. Рано или поздно. Катерина вот раньше всех поняла. Иначе нельзя — им же потом за младшими смотреть, когда я в очередной раз «исчезну» для мира, чтобы вернуться под другим именем. С ней-то связь буду держать до конца… Вот и скажите, барышня, где тут хорошее? Это не подарок мне, это мне кара! Каково это — видеть, как твои собственные дети превращаются в стариков, пока ты сама остаешься… живой? Не знаете… И слава…

Я чувствовала, как к горлу подступает ком. Эта женщина не была монстром. Она была заложницей собственного бессмертия, обреченной на вечное материнство и вечную потерю.

— Я позабочусь о Кате, — тихо пообещала я.

— Знаю, что позаботитесь, — Настя кивнула. — Вы хорошая. Странная, колючая, но сердце у вас живое.

Мы уходили из этой тесной квартирки под ворчание Луки, который никак не мог успокоиться.

— Игрушечный... Нет, ты слышала, Анна? Эта... эта баба смеет называть меня игрушечным? Да я — квинтэссенция ужаса! Я — тень, скользящая по векам спящих королей! Я историческое наследие этого гнилого города!

— Если ты не заткнешься, Мефистофель недоделанный, я прикажу ночевать неделю в этом доме, и присматривать за детьми, пока Настя ищет работу, и я не шучу, — сквозь зубы прошипела я.

Обратно мы ехали молча. Город за окном пролетки медленно погружался в вечерние сумерки. Осенние листья, сорванные ветром, бились о кожаный верх экипажа. Катерина сидела напротив меня, глядя в окно на проплывающие мимо доходные дома, и в её глазах не было страха. Только спокойная решимость человека, который видел изнанку мира и решил, что сможет в нем выжить.

Я же думала о Насте. О книге, которую мы ищем. О том, что мне как-то придется здесь жить, и принимать то, что происходит вокруг. Мир становился всё сложнее, и границы между светом и тенью, между человеком и бесом, стирались окончательно.

— Лука, — позвала я, когда мы уже подъезжали к дому.

— «Игрушечный демон» слушает, — буркнул он из угла.

— Перестань. Ты — это ты. И без тебя я бы давно сошла с ума в этом Петербурге.

Бес промолчал, но я видела, как он чуть заметно выпрямил спину. На сегодня сарказма было достаточно. Нам предстояла совершенно новая жизнь.

Глава 35

Девочку я устроила спать в гостиной, которая, помимо своего прочего функционала, служила мне и кабинетом. Расстелила на диване чистое белье, отправила Катю мыться, а она, уже на втором шагу, обернулась и напомнила, что пришла сюда работать, а не прохлаждаться. Я лишь отмахнулась, пообещав, что обсудим это завтра – день был слишком тяжелым для высокопарных разговоров.

Катя уснула почти мгновенно, едва голова коснулась подушки, и я, укрыв ее одеялом, присела рядом. В полумраке комнаты, у старинного бюро, обнаружился Лука. Он сидел, подперев подбородок рукой, и задумчиво разглядывал спящего ребенка.

— Лука, — начала я, — наверное, будет лучше, если ты теперь поселишься здесь, в гостиной. Твоя комната… ну, ты понимаешь. Тебе ведь без разницы, где сидеть: в моём кресле, или ведре с углём. Да и, надеюсь, ты сумеешь не зубоскалить, когда я работаю.

Лука, изображая оскорбленную невинность, демонстративно запахивался в свой невидимый халат, а потом, сложив руки на груди, начал причитать:

— О, конечно! Луку давайте держать в чёрном теле! Кормить сухарями, а спать класть на пороге, чтобы совсем уж низвергнуть до уровня приблудного пса! Я, между прочим, бес родовой, а не дворовая шавка, которую можно походя отдать первому встречному ребенку. Вот так всегда: сначала клянутся в вечной верности, а потом выгоняют из опочивальни по первому чиху! И это после всех моих заслуг! Кто, если не я, терпит твой вздор, выслушивает девичьи ахи и охи, и вообще, не потерял еще рассудок в этой обители благородного безумия?!

Его нытьё лилось бесконечным потоком, пока я не сказала:

— Замолчи, Лука. Девочка спит.

Я смотрела на Катю. Ссутулившаяся фигурка, дыхание ровное и безмятежное. Грусть кольнула сердце.

— Ладно, Лука, — вздохнула я, — пока пусть всё будет так, как есть. А потом, когда мы заимеем большой дом, у всех нас будут свои комнаты. И тебе, возможно, даже отдельный амбар.

Глаза беса тут же загорелись. Он распрямился, словно только что нашел клад.

— Большой дом?! Анна, это уже серьезный разговор! Тогда я тебе нарисую проект, не побоюсь этого слова – имения! С баней по-черному, чтобы можно было как следует пропариться от всех этих человеческих предрассудков. С прудом, где будут жить зеркальные карпы, и чтобы в лунном свете их чешуя серебрилась, а ты, моя дорогая, сидела на веранде и любовалась… И, конечно, винный погреб! Обязательно винный погреб! Чтобы там хранились такие вина, от которых даже у меня душа радовалась!

На этой жизнеутверждающей ноте я и удалилась в свою спальню. Все его фантазии о поместье я дослушивать не стала, хотя и в голове не укладывалось – на какие средства мы этот особняк купим.

Утро встретило меня не пением птиц, а криками с кухни. Едва я успела открыть глаза, как привычный мирный уклад разрушился кагалом и визгом.

— Змея подколодная! — надрывалась Степанида, чей голос мог посоревноваться в громкости с пароходным гудком. — Язык проглотила, бесстыжая! Руки-то твои, поди, сами к блинам тянутся, как чужие?! А ну-ка, признавайся, откуда ты здесь взяла и что своровала? Сколько утащила, проходимица этакая?!

Я вскочила с постели, на ходу натягивая халат. Из приоткрытой двери кухни неслось кряхтение, возня и жалобное попискивание Кати.

— Степанида! Что здесь происходит?! — я ворвалась на кухню, где застала апокалиптическую картину. Степанида, с лицом, багровым от негодования,