Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— А вы сами не видите, что это не обычная болезнь? — я выгнула бровь.

— Там не пахнет ни духами, ни бесами, ничем таким! — отрезал ротмистр.

— Плохо нюхаете, — парировала я. — Видимо, там пояс по магии куда чернее того, что мы вообще в силах сейчас осознать.

— Пояс? — растерянно переспросил он, сбитый с толку странной терминологией. Я лишь небрежно отмахнулась.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет стремительно, как порыв осеннего ветра, вошел Алексей. Не заметив меня на диване, он с порога выпалил:

— Книга, Глеб Иванович! Книга была у троих, и это пока всё, что мне удалось узнать… — Молчать! — рявкнул ротмистр, резко указывая на меня пальцем.

Я грациозно поднялась с дивана, расправила складки платья и с легким поклоном произнесла: — Именно это я и хотела услышать. Премного благодарна.

Я направилась к выходу. Алексей, растерянно моргнув, тут же развернулся и поспешил за мной. Когда мы вышли на лестницу и начали спускаться, сверху снова навис багровый Глеб Иванович.

— Что здесь вообще происходит?! Какого черта меня никто не слышит?! Куда вы направились?! — его бас раскатился по всему управлению. Писари и жандармы внизу мгновенно замолчали и испуганно втянули головы в плечи. Все, кроме нас с Алексеем, продолжавших ровно спускаться к выходу.

— Восемнадцать, Анна, — самодовольно хмыкнул идущий рядом Лука. — Восемнадцать раз эта «иерихонская труба» помянула чертей. Думаю, небольшой бесенок уже прочно прицепился к его сапогам. Он еще не пахнет серой, но дай ему помянуть нашего брата еще раз десять, и нам можно будет смело отправляться на дело — бесята растут быстро, скоро ротмистр взвоет от проблем.

Мы с Алексеем вышли на улицу. Осенний Петербург встретил нас стылым ветром, гонящим по мостовой сухие листья. Мы зашагали прочь от управления, обсуждая новую жертву.

— Мать Ольги вспомнила о книге почти сразу, — тихо рассказывал Алексей, кутаясь в шинель. — Говорит, странный фолиант заметила даже не она, а их лечащий доктор, он и обратил ее внимание. Сама она не придала этому значения: сейчас в свете модно увлекаться всяким оккультизмом, спиритизмом… Тем более девочка уже хворала, ей было не до того.

— Вы меня вообще не слышите, Анна Львовна? — возмущенно встрял Лука, заглядывая мне в лицо. — Или этот тщедушный хлыщ своим изможденным видом полностью завоевал ваше сердце? Так я тоже могу стать не таким блестящим, раз уж вы питаете слабость к чахоточным романтикам!

Я бросила на беса такой тяжелый взгляд, что он мгновенно захлопнул рот и растворился в воздухе, предпочтя наблюдать издалека. Алексей проводил меня до самого дома. Всю дорогу мы пытались выстроить цепочку: теперь нужно было срочно искать хозяина проклятой книги.

— Вы узнали о всех, кто бывал в доме Ольги в последние дни? — спросила я, останавливаясь у парадной.

— Мать предполагает, что Ольга принесла ее сама откуда-то, — вздохнул Алексей. — Дочь уже взрослая, перемещается по городу без компаньонки, мало ли куда могла зайти.

— Она не могла принести ее сама, Алёша, — я покачала головой, чувствуя, как мозаика начинает складываться. — До этого, буквально три дня назад, эта самая книга была у Обольских. Девочка никак не могла забрать ее у них из дома. Нам нужно искать того, кто вхож в обе семьи.

Домой я сегодня спешила особенно быстро: есть хотелось – хоть святых выноси. Кухарка должна была уже уйти, и мне хотелось поскорее попасть в теплые объятия моей большой, уютной, и главное – хлебосольной кухни!

В воздухе еще витал аромат разогретого рагу — густой, мясной, с нотками пряных трав, которые Степанида всегда добавляла с избытком. На столе матово поблескивала вазочка с вишневым вареньем, и я уже представляла, как его терпкая сладость дополнит пышные оладьи. Но стук в дверь разрушил этот хрупкий момент домашнего уюта.

Лука, до этого страдальчески сжимавший виски, сидя на ведре с углем, даже не шелохнулся.

— Лука, — простонала я, вытирая руки полотенцем, — пора уже попробовать отпирать двери, хватит изображать мебель. Или у тебя «лапки»?

Бес медленно поднял голову. В полумраке кухни его глаза казались двумя провалами в бездну.

— Что, фантомные головные боли? — спросила я, и отправилась открывать.

— Почему же фантомные, — прохрипел он, игнорируя мою иронию, — совершенно натуральные головные боли, душа моя. Ты меня вообще слушать перестала. Какого...

Я не дослушала. Раздраженно дернула за ручку, ожидая увидеть посыльного из управления или, на худой конец, назойливую соседку, вечно разыскивающую своего супруга, хотя, судя по ее возрасту, уже преставившегося.

Но на пороге стояла она — девчонка лет тринадцати, тонкая, как прибрежный тростник, в застиранном платьице, которое явно было ей мало. Та самая, что разносила мои письма. Ее курносый нос забавно подергивался, а брови были сведены к переносице в гримасе какой-то взрослой, горькой решимости.

— Ты чего? — спросила я, невольно смягчая тон.

— Тут, это... знаете... я хотела узнать, не нужна ли вам горничная, — она принялась ожесточенно кусать щеку изнутри.

Я оперлась плечом о косяк, разглядывая ее. Нервная, издерганная, но в глазах — ни капли той детской наивности, что должна быть в ее возрасте.

— Пока не знаю, а тебе зачем? У тебя же мать в этом доме за порядком смотрит.

— Я ей помогала, а она приболела. И сейчас меня тоже хотят выгнать, мол, мала еще, — девчонка шмыгнула носом, и я почувствовала, как она буквально впитывает запахи моей квартиры. Стало стыдно: ребенок голоден, а я тут вопросы задаю, сытая баба!

— У ее мамки клиенты — господа со всего дома, — раздался из кухни едкий голос Луки. — Не приболела она, а выгнали, потому что поймали с одним таким вот греховодником, которых кошмарить надо и днями и ночами за чревоугодие чрезмерное.

Взгляд девочки мгновенно метнулся за мое плечо. Резко, точно, прямо туда, где в дверном проеме кухни должен был маячить бес. Я похолодела.

— Ну-ка, зайди, — приказала я, отступая вглубь коридора.

— Я могу и потом зайти, раз вы не одна, — промямлила она, замирая на пороге.

— С чего это ты решила, что я не одна? — мой голос прозвучал суше, чем я планировала. Я почувствовала за спиной легкий сквозняк — верный признак того, что Лука переместился.

Обернувшись, я увидела его: он стоял