Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Послушай меня внимательно. Это приказ. Не смей донимать девочку. Не смей её пугать, унижать или комментировать её происхождение. Она под моей защитой.

— Приказ? — Лука скривился так, будто проглотил лимон вместе с кожурой. — Опять приказы! Ты превращаешься в ротмистра, Анна, только усов не хватает. Эта малявка видит меня! Ты понимаешь, какое это искушение? Она же вздрагивает, когда я просто прохожу мимо. Это как иметь собственного ручного кролика и не иметь права его даже ущипнуть за ухо. Моя демоническая природа протестует! Это нарушение всех конвенций Предела!

— Потерпишь, — отрезала я. — Если узнаю, что ты довел её до слез — запру в солонке на неделю.

— В солонке? Какое варварство! Какая изысканная жестокость! — запричитал он, но, увидев мой взгляд, покорно кивнул. — Ладно, ладно. Буду тише мыши, бледнее немочи. Но если она начнет петь псалмы — я за себя не отвечаю.

Градская больница встретила меня привычным хаосом. Толпы людей в коридорах, запах хлорной извести, смешанный с ароматом дешевого табака и гноя. В нужное крыло, где лежали «загадочные» больные, пробиться не удалось — жандармский пост на входе стоял насмерть. Пришлось на время стать просто сестрой милосердия.

Я перевязывала, подавала воду, слушала бесконечные жалобы. Сплетни ползли по палатам, как вши.

— Слыхали, барышня? — шептал мне одноглазый старик с гангреной. — В закрытом-то крыле чума черная! Мрут все, а нас тут живьем оставят гнить, чтоб заразу не разносить.

— Какая чума, любезный? — я с силой затянула бинт, заставив его ойкнуть. — Если бы это была чума, ты бы уже не шептал, а в яме лежал. Обычная лихорадка у господ от излишеств. А будете панику наводить — велю перевести вас в морг заранее, там тишина и покой.

Угроза подействовала. Паникеры притихли, а я продолжала искать способ попасть к «своим».

Алексея я увидела в окно только к обеду. Он стоял во внутреннем дворе, прислонившись к кирпичной стене, и курил, глядя в пустоту. Я едва узнала его. Лицо осунулось, под глазами залегли такие тени, будто их нарисовали углем.

Я выскочила на улицу, перехватывая его, пока он не ушел обратно в пасть жандармерии.

— Алексей! Он вздрогнул, медленно повернул голову.

— Анна? Что вы здесь делаете? Ротмистр же приказал – больше ни шагу в больницу!

— Спасаю вас от голодной смерти и обморока, — я решительно взяла его под руку. В кармане приятно тяжелел портсигар, в котором я теперь носила деньги — так было надежнее. — Идемте. Здесь рядом есть чайная, и я не приму никаких возражений.

Чайная была средней руки, шумная, но чистая. Я усадила его в дальний угол, заказала крепкий чай с пятью кусками сахара и три огромных, пышущих жаром расстегая.

— Ешьте, — приказала я. — Пока всё не исчезнет в вашем организме, я не произнесу ни слова о деле.

Алексей попытался что-то возразить, но его желудок предательски заурчал на всё заведение. Он покорно взял первый расстегай. Видно было, как к нему медленно возвращаются силы вместе с глюкозой и жирным бульоном.

— Ротмистр лютует, — заговорил он наконец, вытирая губы платком. — Приказал проверить списки всех дворян, особенно тех, кто обеднел. Считает, что мотив — месть или зависть. Начинаем с низов, верхушку проверяют другие ведомства. В городе паника, Анна. Слухи о проклятии множатся быстрее, чем мы успеваем их опровергать.

— А книга? — спросила я, понизив голос. — Удалось узнать что-то новое?

— Нет, — он покачал головой. — Я здесь сейчас не только по службе. Наденька… её состояние не меняется. А сегодня должен приехать её брат, Борис. Он хочет навестить её, я обещал встретить.

— Сколько вы не спали, Алексей? Только честно. Он замялся, отвел взгляд.

— Вторые сутки пошли. Ничего, я привык.

— Никто к такому не привыкает. У вас реакция замедлена, вы как тень. Послушайте, здесь, в общем отделении, есть свободная койка в комнате, где сестры стирают бинты. Там тихо. Ложитесь и поспите хотя бы пару часов. Я договорюсь. Предупредите жандармов на посту, что, когда приедет Борис, пусть позовут меня. Я встречу его сама.

— Анна, я не могу… — начал он, но я перебила: — Вы должны дать мне возможность помочь вам. Если вы упадете здесь, Наденьке лучше не станет. Идите.

Он сдался. Видимо, усталость была сильнее гордости. Алексей подошел к жандармам, что-то шепнул им, указав на меня, и покорно ушел в сторону сестринской. Никто не сказал ни слова — его уважали, его горе было на виду.

Борис приехал через два часа. Высокий, статный, с копной светлых волос и пронзительно голубыми глазами, в которых читалась та же порода, что и у Наденьки, но с какой-то мужской, суровой печалью.

— Борис Александрович? — я подошла к нему в холле. — Меня зовут Анна, я… помогаю Алексею Петровичу. Он сейчас отдыхает, он на пределе сил. Позвольте, я провожу вас к сестре.

Мы шли по коридору закрытого крыла. Я чувствовала, как Борис напряжен. В палате, где лежала Наденька, стояла та самая пугающая тишина, которую я ненавидела. Это ровное дыхание детей, спящих скорее всего без сновидений, казалось звуком тикающих часов, отсчитывающих время до катастрофы. Я только открыла рот, чтобы расспросить Бориса о том, кто посещал их дом, не видел ли он странных предметов или той самой книги, как дверь распахнулась.

В палату вошел доктор Венчицкий. Он был, как всегда, безупречен: белоснежный халат, мягкая улыбка, глаза, за которыми скрывался холодный аналитический ум.

— О, Анна! Какая приятная встреча в этих печальных стенах, — он радушно кивнул мне, а затем переключил внимание на Бориса. — А вы, должно быть, брат многострадальной Наденьки? Рад, что вы приехали. Родственники — это та нить, которая иногда удерживает душу здесь. Хотя, признаться, ситуация тяжелая. Вот, к примеру, Оленьки… Бедная женщина так убивается, что мы были вынуждены положить её в общее отделение. Сердце не выдерживает, постоянные приступы. Так что, вы пожалуйте держаться, как мужчина!

Я зацепилась за эти слова, как утопающий за соломинку. Мать Оленьки.

— Извините, господа, — я присела в реверансе. — У меня много дел в перевязочной. Борис Александрович, мы еще поговорим. Я почти бегом бросилась искать мать Ольги. Сестры быстро подсказали палату.

— Будьте с ней побережнее, —