Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

Я вошла в палату. На кровати сидела женщина. Нет, это была старуха. Седые пряди выбивались из-под чепца, кожа обтянула скулы, как пергамент. Но глаза… в них горело то же безумие, что я видела у отца Обольского. Я присела на край кровати, поставив перед ней чашку чая, в которую незаметно капнула из своего пузырька — настойка, укрепляющая сердце и проясняющая разум.

— Выпейте, милая. Это поможет. Меня прислал Алексей Петрович, жандармский офицер. Вы ведь говорили с ним?

Женщина медленно кивнула, делая глоток. Её руки дрожали, расплескивая чай на одеяло. — Он просил меня поговорить с вами еще раз, — мягко продолжала я. — Мужчины часто не замечают деталей, которые видим мы, женщины. Расскажите мне о книге. Той самой, которую видел ваш муж или, может быть, вы сами. О книге с черным переплетом, от которой пахнет старой кожей и… чем-то еще.

Женщина вдруг замерла. Её взгляд сфокусировался на мне.

— Книга… — прошептала она, —… она пела. Вы слышите? Она и сейчас поет где-то в подвалах…

Я пошатнулась и присела на край койки. Нам еще не хватало, чтобы родители начали сходить с ума! Подозвав медсестру, я спросила – все ли хорошо с головой у этой женщины? Мне ответили, что все прекрасно. Она совершенно в себе, просто вымотана горем и страхом.

— Я Анна, а как вас зовут? Извините, я не спросила сразу, — я решила начать еще раз, и если она не выйдет из оцепенения и не перестанет нести эту дичь, придется сообщить докторам, что пора сменить больницу.

— Лидия. Я Лидия Михална Ростова. А книга эта, и правда… не подумайте, я с ума не сошла, вы же сами сказали, что вам можно сказать все, что не могу сказать мужчине. Мужчины жестоки, грубы, и нисколько не смыслят в духовном. А книга и правда, пела. Сначала я подумала было, что на первом этаже прислуга новая напевает, даже хотела идти и попросить спеть для нас с Олюшкой. Та-ак пронзительно и так нежно звучал голос. А когда вошла в комнату дочери, чтобы спросить – нравится ли ей, то поняла, что ошибаюсь. Звук шел от постели Олюшки. Она уже говорила с трудом, и все повторяла, что силы заканчиваются.

— Верю, есть такие книги, можете совершенно быть спокойны, только не делитесь этой информацией здесь. Сами знаете… Вы мне скажите вот что… Как начала болеть Ольга? После чего? Кто приходил в дом до этого? У кого она могла взять книгу?

— Да, никого, говорю же, к нам не ходит никто. Доктора позвали, когда она уже с чиханием этим первый день лежала. Тот питье ей дал, сказал дать выспаться и из кровати не вставать. Мол, само пройдет, всего-то легкая простуда!

— Температура была высокой? – спросила я.

— Нет, только чихала, будто пылью надышалась, и все. Глаза покраснели, нос. Я думала, утром гореть уже начнет, как всегда бывает, а она не начала. Чихала меньше, а сил все убавлялось и убавлялось, - мать Ольги говорила по делу, не уходила в свое горе, и мне очень она нравилась.

Я пообещала сделать все возможное, а ее попросила повспоминать первые дни. Особенно, то, что было до момента, когда она зачихала! И мне пора было вернуться к Борису, а то, не ровен час, найдется желающий разбудить Алексея. У меня было в планах пока разузнать все у брата Наденьки.

Глава 37

Алексей после сна действительно посвежел. Я держала Бориса, сколько могла, рассказывая ему какие-то совершеннейшие небылицы про устройство больничного быта, лишь бы дать поручику лишние полчаса благословенного покоя.

Когда Алексей, наконец, вошел в палату, Борис уже торопливо застегивал сюртук, собираясь уходить. Он снял комнату в доходном доме неподалеку и собирался пробыть в Петербурге еще дня три, не больше. Матушка его хворала, младшие дети сидели друг у друга на головах — кому-то надо было налаживать жизнь в усадьбе, да и служба не ждала.

Мужчины тепло обнялись. Оба они, статные, с тенями пережитого ужаса на лицах, искренние и уставшие, горячо поблагодарили меня. Я лишь кивнула, чувствуя, как свинцовая усталость стягивает плечи и шею.

— Господа, — сказала я, стараясь звучать бодро, — мне нужно ровно пять минут на разговор с Алексеем, а потом вы можете отправляться по домам. Я и сама чертовски вымоталась.

За весь этот бесконечный день в провонявшей карболкой больнице Лука соизволил явиться лишь единожды, и то — когда я сама его дозвалась. Когда Борис деликатно вышел в коридор, я посмотрела поручику прямо в глаза:

— Алексей, прошу вас. Отнеситесь к Книге серьезно. Вам нужно поговорить с остальными родителями. Мы топчемся на месте.

Он тяжело вздохнул, и свежесть, подаренная коротким сном, мигом слетела с его лица.

— Анна... они просто не хотят больше ничего говорить. Понимаете? Они смирились с происходящим. Никто не верит, что можно что-то изменить.

Дорога домой казалась бесконечной. Ноги гудели, мостовая отдавалась тупой болью в каждом шаге. И тут я услышала Луку. Бес не просто шел рядом — он вышагивал с таким видом, будто только что выиграл в рулетку Зимний дворец, и заливисто, с переливами присвистывал.

— Я смотрю, у кого-то сегодня праздник? — поинтересовалась я, кутаясь в пальто от промозглого ветра. — Как там твой подопечный?

Лука материализовался на тумбе афишного столба, вальяжно закинув ногу на ногу.

— О, сударыня моя, — елейным, высоким штилем запел он, картинно прижимая руку к груди. — Сей чертов сын, орудующий иголкой, зело близок к полному и безоговорочному поражению. Жертв более не высматривает, сидит в своей каморке, скулит и всерьез подумывает о том, чтобы сдаться властям. Дух его сломлен, а рассудок трещит по швам!

Я задумалась. А ведь я толком не знала местных законов.

— Слушай, Лука, — я нахмурилась. — А что вообще делают с такими серийными убийцами в нашем тысяча восемьсот восемьдесят четвертом? Повесят?

Бес расхохотался так, что стая ворон с криком сорвалась с карниза.

— Повесят? О, святая простота! Смертная казнь нынче, душа моя, полагается только за бунты да за покушение на священную особу государя-императора. А этого потрошителя ждет лишение всех прав состояния. Ему вкатят публичную порку плетьми, выжгут клеймо на его мерзкой роже и отправят