Иван Великий 2 - Михаил Шерр

Москве, но мои опасения оказались беспочвенными. Кандидатуры желательных смежников называл Митрей и ни один не отказался от его предложений. Все таки в этом подлунном мире многие вещи незыблемы наверное с момента его появления и самым надежным и постоянным деловым партнером во все времена и у всех народов являлось и является государство. А государство сейчас здесь я.

Восьмого возобновиться работа оружейной избы. И в Давыдовское приедет Богдан Бумажник. Так он теперь пишется во всех бумагах. Через две недели после освобождения Сетуни ото льда он должен мне предъявить первую русскую бумагу.

Берестой мы больше не пользуемся. Ховрин через Новгород заказал очень большую партию самой лучшей сейчас европейской бумаги: это без сомнения французская. По нынешним нашим потребностям этого заказа хватит года на два. Вернее сказать так считает великокняжеский казначей Владимир Григорьевич Ховрин. Но он еще не знает какой уже будущей осенью будет объем всяческой писанины только у меня.

С архитекторами и хорошими строителями на Руси дела сейчас обстоят достаточно плохо, но опять же на полную катушку был запущен административный ресурс и в Воробьево начал работать наверное самый опытный русский архитектор и строитель: Василий Дмитриевич Ермолин. Он к осени должен возвести первую очередь Воробьевского дворца и княжеского двора и абсолютно всё в моей вотчине.

И первое что должно появиться уже к первому апреля, это две большие писарские избы: одна будет дьячьей, там расположиться канцелярия моей вотчины, а другая будет учительской. В ней я открою школу, где начнется подготовка нужного мне количества грамотных людей, если конечно наберу необходимое количество учителей. И расход бумаги у меня подлетит до небес.

Мальчонка Андрей действительно оказался на редкость грамотным и вместе с Антипом стал первыми великокняжескими служащими воробьевской дьячьей избы. Его записали как Андрей сын Гаврилов с Ваганькова. Антипа сыном Ивановым Тверским.

А бывший холоп Ощеры Онисим, которому на первом построении в строю не оказалось места, оказался действительно быстрым на ногу и служить ему рядовым стрельцом похоже не судьба. По крайней мере быть княжеским посыльным у него получается отлично и я велел записать его Анисимом сыном Васильевым Быстровым.

После смотра я решил поднять дух своего будущего воинства и произвести первое награждение отличившихся. Ими естественно оказался мой первый десяток. Каждый перед строем получил по серебряному рублю, а Тимофей Кожух два.

После смотра, когда стрельцы удалились в свои построенные слободки, ко мне подошел Руно. Я сразу же понял что он сейчас заговорит о чем-то неожиданном и не очень приятном. Это было видно невооруженным взглядом.

— Ты, Иван Дмитриевич, я вижу о чем-то не очень хорошем хочешь говорить, — решил я сам начать разговор.

— Да, государь, — коротко ответил Руно.

— Тогда не тяни, говори.

— У меня, государь, вчера состоялся разговор с Тимофеем.

И он мне рассказал как тот в холопах оказался. Отец его, Микита Кожух, был сын боярский Серпуховско-Боровского удела и служил князю Василию Ярославичу. У них было три двора, но за долги их отписали. Когда князя Василия взяли в железа, Микита остался не у дел, в Литву с княжичем не пошел и как-то странно исчез. Тимофею сказали что он умер.

Тимофей от безысходности заложился за боярина. А потом прошлой весной подписал грамоту о продаже себя в полное холопство. Осенью был на Оке, нескольких татар одолел, лично взял богатый трофей, который весь ушел боярину.

Я слушал Руно, а перед глазами поднимался боярин Григорий Ондреевич Мамон продавший мне своего холопа дороже всех.

— И это всё тебе Тимофей рассказал? — уточнил я.

— Нет, государь. Тимофея я спросил правда ли это, про отца, как он в холопах оказался и про Оку. А всё это мне рассказал Анисим Быстров. Он ходил на Москву и на постоялом дворе услышал как пьяный подъячий Терентий кому-то рассказывал историю Тимофея.

— Спасибо, Иван Дмитриевич, что рассказал. У Кожуха же есть кто-то?

— Да, государь, мать и сестра живут на Кулишках, на чужом дворе у купца торгующего кожами. Сестре Олёне шестнадцать, девка на выданье, да кто её без приданого возьмет. Думаю свои два наградных рубля он на мать и сестру потратит.

— Дай Тимофею трех людей, пусть забирает мать и сестру и привозит в Воробьево. Если за ними долг у купца заплати за мой счет. Они думаю свободные, пристроишь в женской части будущего княжеского двора в Воробьево.

Руно молча кивнул и отошел, рассказанное им основательно подпортило мне хорошее настроение бывшее у меня весь день. Но это оказались не все неприятности этого дня.

По возвращении в Кремль меня встретил Челяднин с двумя докладами: посольство в Италию готово, осталось только выдать им серебро и меха, и хоть завтра в путь. Это была хорошая новость. Но несколько часов назад отцу резко стало плохо: усилились боли, он стал иногда терять сознание.

Я сразу же поспешил к отцу и практически сразу же понял в чем дело. За несколько дней у него образовались пролежни, которые инфицировались. Я был профессиональным историком и к медицине особого отношения не имел, но за четыре фронтовых года повидал в госпиталях многое.

Сейчас в Москве практически нет тех, кого можно назвать лекарями. На Москве есть только те, кого можно называть народными целителями или знахарями. Насколько они умели лечить пролежни я не знал.

По моему приказу двое слуг осторожно повернули Великого Князя на бок и на спине у него я увидел просто огромный инфицировавшийся пролежень.

Тут же по моему приказу принесли то, что называли хлебным вином. Это по сути дела качественный самогон, который уже появился на Руси, но самое главное что его можно использовать для дезинфекции.

Я им аккуратно обработал рану, а затем отварами трав, которые сейчас применяют для заживления ран.

Больше суток я не отходил от отца, еще и еще обрабатывая рану. Через сутки, вечером восьмого марта, началось улучшение: рана стала очищаться и отец пришел в себя. Я полностью обессиливший за сутки просто упал на постель и до следующего полудня беспробудно спал. А когда проснулся то узнал, что отец призвал дьяка Бородатого и митрополита: Великий Князь Московский Василий Васильевич решил срочно составить духовную грамоту, фактически завещание. Когда я пришел к отцу, духовная грамота была составлена и заверена митрополитом Ионой.

Мне отлично был известен этот исторический документ, но с существенными поправками. Духовная грамота которую я читал сейчас, датирована мартом 1458 года, а не 1461-го. И заверена она митрополитом Ионой, а не архиепископом Феодосием.

А в тексте были существенные различия. Мои братья