Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики - Джейсон Сократ Барди

крыло, но вскоре они охладевают к этой затее. Шли месяцы, и в конце концов они разорвали связи с девушкой, которая к тому времени стала личным секретарем Брауэра. Кор будет вести его записи, печатать письма, копировать рукописи и станет тем самым бесценным помощником, который ему нужен. Больше того – она становится его другом, его наперсницей, его компаньоном. Она путешествует с ним. Они постоянно вместе – факт, с которым Лизе учится мириться.

Луизе, однако, присутствие бывшей одноклассницы вынести гораздо труднее. Она начинает ненавидеть Кор. В конце концов, Кор пользуется благосклонностью Брауэра, а Луизе достается лишь его гнев. Вскоре она съезжает и отправляется в монастырь, твердо решив стать монахиней.

Глава 8. Бостон любит Берти: 1913–1914

Когда мистер Аполлинакс посетил Соединенные Штаты,

Хохот его растрезвонил чайных сервизов кантаты.

…

Кентавр четверкой копыт рокотал по тверди настила —

Так его сухая и страстная речь пожирала на всем скаку послеобеденную скуку.

«Он, конечно, очарователен». – «Он берет нас с наскоку!»

«А что он имеет в виду?..»

Т. С. Элиот. Мистер Аполлинакс

(пер. В. Топорова)

Тем временем в Англии в 1913 году дела у молодого Витгенштейна начинают идти хуже. Однажды он врывается в кабинет Рассела, крайне взвинченный, и отчитывает Берти за использование терминов «конечное» и «бесконечное». Рассел в этот момент набрасывает записку Оттолайн и буквально пишет: «Тут явился Витгенштейн, ужасно оскорбленный моей [недавней] статьей, к которой он явно питает отвращение».

Рассел пытается успокоить Людвига. Это не единичный случай. Он в целом обеспокоен здоровьем Витгенштейна. Советует ему заняться верховой ездой, бывать на солнце, лучше питаться, показаться врачу. Однажды он приглашает Витгенштейна посмотреть регату в Кембридже – в гонке участвует сын Альфреда Норта Уайтхеда. Захватывающее состязание, но Витгенштейн воспринимает его иначе.

«Внезапно он застыл и объявил, что мы провели день настолько гнусно, что нам не следует жить – или, по крайней мере, ему», – рассказывает Рассел. Витгенштейн стенает. Все – пустая болтовня. Все – низкопробно. Это не Бетховен, жалуется он. Что он здесь делает? Он ничего не создал сегодня днем. Может быть, никогда не создаст. Жизнь ужасна. Все от лукавого. Ругань. Нытье. Брюзжание. Ворчание. Гонки на лодках – это зло, говорит он. Кошмар. Весь день отвратителен. «Ничто не выносимо, кроме создания великих работ или наслаждения работами других», – вспоминает Рассел финальный крик Витгенштейна.

Вскоре в их отношениях появляются глубокие трещины. При первом знакомстве Рассел находит Витгенштейна вздорным, утомительным, напористым и даже немного глупым – логичным до нелепости и твердым до ломкости. Он настолько упрям, что отказывается признать любое знание без доказательств. «Я попросил его признать, что в комнате нет носорога, но он не согласился», – пишет Рассел.

* * *

Рассел дает Витгенштейну совет, объясняя, что его властная манера говорить и допрашивать окружающих приводит к тому, что его «считают занудой», особенно когда начинает спорить с теми, кто «умнее». (Если вы вернетесь назад и перечитаете предисловие, то увидите, что именно это слово моя мать использует в посвящении отцу полвека спустя.)

Витгенштейн в некоторой степени невосприимчив к этой критике. Но вскоре у него появляется собственная критика.

В мае 1913 года Оттолайн отправляется в Швейцарию, и Рассел решает закончить свою новую книгу за время ее отсутствия. Он задумывает трактат о природе человеческого знания. Он садится за работу и пишет в бешеном темпе. По 10 страниц в день, неделя за неделей. К концу месяца у него готово 225 страниц. «То, что я пишу сейчас, удивительно искренне, – сообщает он Оттолайн. – Там нет абсолютно ничего „нарочито умного“, кроме, возможно, пары слов на самой первой странице, которые я когда-нибудь исправлю».

К сожалению, он так этого и не сделает.

Через несколько дней после своего письма он пишет еще одну записку, подробно описывая токсичный разговор с Витгенштейном. «Мы оба были раздражены жарой, – пишет он. – Я показал ему решающую часть того, что писал. Он сказал, что все это неверно, не осознавая трудностей, – что он уже пробовал мой подход и знает, что он не сработает. Я не мог понять его возражения – на самом деле он был крайне невразумителен».

Так книга Рассела фактически умирает, не родившись. «Необычайно туманная» критика Витгенштейна подрывает уверенность Бертрана на корню. «Я чувствую нутром, что он, должно быть, прав и что он увидел нечто, что я упустил, – говорит Рассел Оттолайн. – Это практически уничтожило удовольствие от письма».

Впрочем, он продолжает работу. Но уже робко. С трудом вымучивает еще сотню страниц к началу июня. А затем берет и бросает рукопись, терзаемый муками неудачи. Витгенштейн пишет ему письмо, в котором четко формулирует все свои претензии к философии Рассела, а затем покидает Кембридж. Он теряет интерес к Расселу как к соратнику, считая, что больше ничему не может у него научиться. Другому коллеге Витгенштейн пишет, что с него хватит Кембриджа. И правда, зачем оставаться? Там нет никого, кто «еще не заплесневел».

Позже Рассел будет утверждать – в свойственной ему манере автобиографической гиперболы, – что письмо Витгенштейна и его критика стали «событием первостепенной важности в моей жизни», повлиявшим на все его дальнейшее творчество. «Я больше не мог надеяться на создание фундаментальных трудов по философии, – говорит он. – Мой порыв был разбит, словно волна, разлетевшаяся вдребезги о волнорез. Мной овладело полное отчаяние».

Это, конечно, перебор. Он никогда не оставлял философию. Он даже не забросил свою раскритикованную книгу. Он просто переработал ее в цикл лекций несколько месяцев спустя, прочел их в Гарвардском университете и опубликовал под названием «Наше познание внешнего мира». Это блестящая, пусть и несколько недооцененная работа.

Настоящий провал лежит на совести Витгенштейна. Кто знает, насколько интересной вышла бы книга Рассела, продолжи он работать в прежнем темпе? Витгенштейн мог бы дать ему нормальную, конструктивную критику вместо того, чтобы обрушивать на него эгоистичную, полную презрения и ненависти к себе тираду. Что выигрывал Витгенштейн, изливая столько желчи и неприязни? Почему нельзя было проявить больше поддержки? Уж Рассел-то для него делал это постоянно. Вот почему этот эпизод так показателен для их отношений. Рассел дает, а Витгенштейн берет. «Расселу было лучше до встречи с Витгенштейном», – считает Кевин Клемент, современный американский философ и член совета Общества Бертрана Рассела.

Рассел неизменно отдает должное своему другу и студенту. Витгенштейн получает огромную пользу от наставничества Рассела. Но сам он только берет, берет и берет. Через несколько месяцев после встречи с Расселом он меняет свои жизненные цели: вместо строительства самолета – перестройка логики. Он не оглядывается назад, и в эти решающие ранние годы Рассел