Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

пальцами, которыми считал десятки тысяч талантов, собирая понемногу то, что счастливому Родохару предстояло растратить в короткое время. Но почему мы не отправляемся? Во время плавания будем забавляться их рыданиями.

Клото. Влезай, чтобы перевозчик мог наконец поднять якорь.

18. Харон. Ты куда идешь? Лодка уже полна – жди здесь до завтра, на заре мы тебя перевезем.

Микилл. Ты, Харон, поступаешь несправедливо, оставляя перезрелого мертвеца, право, я обвиняю тебя перед Радаманфом в незакономерном поступке. Вот горе-то! Они уже отплывают, а я один остаюсь здесь. Ну нет! Поплыву-ка я вслед за ними. Как мертвецу мне нечего бояться утонуть, да к тому же у меня нет даже обола для уплаты за перевоз.

Клото. Что это? Подожди, Микилл, так тебе нельзя переправиться.

Микилл. А может быть, я приплыву даже раньше?

Клото. Нет. Захватим его. А ты, Гермес, помоги его вытащить.

19. Харон. А где же он сядет? Ты видишь, все полно.

Гермес. Если вы ничего не имеете против, то на плечи тирану.

Клото. Хорошо придумал, Гермес!

Харон. Ну, влезай и взбирайся на затылок негодяя. Поплывем, в добрый час!

Киниск. Сказать правду, Харон, я не буду в состоянии заплатить тебе обол за перевоз. Ведь у меня ничего нет, кроме сумки и вот этой палки. Впрочем, если бы ты захотел выкачивать воду, я готов стать гребцом. Тебе не придется бранить меня, дай только мне крепкое и доброе весло.

Харон. Греби. С тебя и этой платы довольно.

Киниск. Не нужно ли подавать знак гребцам?

Харон. Понятно, если только знаешь какую-нибудь песню гребцов.

Киниск. Знаю, и не одну, но, видишь ли, плач заглушает и расстраивает наше пение.

20. Богачи. «Увы, мое имущество!» «Увы, мои поля!» «Ай-ай, какой дом я оставил!» «Сколько талантов получил и промотает мой наследник!» «Бедные новорожденные детки!» «Кто соберет виноград, который я посадил в прошлом году!..»

Гермес. А ты, Микилл, ни о чем не плачешь? Никому не полагается плыть без слез.

Микилл. Поди ты прочь! О чем мне плакать? Ехать хорошо.

Гермес. Все-таки хоть немножко поплачь, соблюдая обычай.

Микилл. Ну, если хочешь, поплачу. Увы, подошвы! Увы, старые сапоги! Увы, дырявые сандалии! Я, несчастный, больше не буду оставаться без еды с утра до вечера, не буду зимой расхаживать босиком и полуголым, щелкая зубами от холода! Кому-то достанется мой нож и шило!

Гермес. Довольно, поплакал. Да мы почти уже и приплыли.

21. Харон. Ну, давайте-ка сначала нам плату за перевоз. Все ли заплатили? Давай и ты свой обол, Микилл.

Микилл. Ты шутишь, Харон, или, как говорится, пишешь по воде, ожидая от Микилла обола. Я вообще не знаю, какого он вида: четырехугольный или круглый.

Харон. Вот так прибыльная сегодня поездка! Вылезайте все-таки, а я поеду за лошадьми, быками, собаками и прочими животными: надо ведь и их перевезти.

Клото. Забирай их, Гермес, и уводи, а я поплыву на тот берег, чтобы перевезти серов: Индопатра и Гарамитру. Они умерли, сражаясь друг с другом из-за границ своих владений.

Гермес. Ну, вы! Пойдем вперед, а то лучше в порядке следуйте за мной.

22. Микилл. О Геракл, что за тьма! Где же теперь красавец Мегилл? Кто может отличить, красивее ли Симмиха Фрины? Все здесь имеет один цвет – нет ни красивого, ни красивее. Даже мой потертый плащ, до сих пор казавшийся мне безобразным, одинаков с царской порфирой: ничего не видно, ибо они погрузились в одну и ту же темноту. Ты где, Киниск?

Киниск. Тут я, Микилл, если хочешь, пойдем вместе.

Микилл. Хорошо, давай руку. Скажи мне, Киниск, ты ведь, очевидно, посвящен в элевсинские таинства, не похоже ли здесь и там?

Киниск. Да!.. Посмотри-ка, вон подходит какая-то женщина с факелом со страшным, угрожающим видом. Не Эриния ли это?

Микилл. Да, похожа по виду.

23. Гермес. Получай их, Тисифона: тысяча четыре человека.

Тизифона. Радаманф уже давно вас ожидает.

Радаманф. Подводи их, Эриния. А ты, Гермес, выкликай и подзывай их.

Киниск. О Радаманф, ради твоего отца начни суд с меня!

Радаманф. Почему?

Киниск. Потому что я во что бы то ни стало хочу обвинять одного тирана, за которым знаю много позорных дел, совершенных при жизни. Но мои слова не покажутся достойными доверия, если не выяснится раньше, каков я и как прожил мою жизнь.

Радаманф. А ты кто?

Киниск. Киниск, почтеннейший, по убеждению – философ.

Радаманф. Ну, иди сюда и становись на суд. Вызывай, Гермес, обвинителей!

24. Гермес. Если кто-нибудь обвиняет этого Киниска, пусть подойдет сюда!

Киниск. Никто не подходит.

Радаманф. Этого, Киниск, еще недостаточно. Разденься, я посмотрю клейма.

Киниск. Откуда быть на мне клеймам?

Радаманф. Каждое нехорошее дело, которое кто-либо из вас совершил при жизни, оставляет след на вашей душе.

Киниск. Ну вот, я голый стою возле тебя – ищи пятна, о которых ты говоришь!

Радаманф. Он почти чист, за исключением вот этих трех или четырех очень слабых и незаметных пятен. Но что это? Следы и знаки большого числа ожогов, я не знаю, каким путем сглажены или, лучше сказать, вырезаны. Как это случилось, Киниск, и как ты снова сделался чистым?

Киниск. Я могу объяснить это. Благодаря отсутствию воспитания я стал дурным человеком и имел много пятен, но, занимаясь философией, понемногу смыл этим хорошим и весьма действенным средством все пятна души.

Радаманф. Когда обвинишь тирана, о котором ты говорил, ступай на Острова Блаженных, чтобы быть там вместе с лучшими. Зови других!

25. Микилл. Мое дело, Радаманф, тоже незначительно и не требует долгого внимания. Я давно уже стою перед тобой обнаженным – рассмотри меня.

Радаманф. А кто ты такой?

Микилл. Сапожник Микилл.

Радаманф. Хорошо, Микилл. Ты совсем чист и не запятнан: иди и ты вместе с этим Киниском. Призови тирана!

Гермес. Пусть придет Мегапенф, сын Лакида. Куда ты сворачиваешь? Подходи, я тебя, тиран, зову. Подтолкни его, Тизифона, в шею.

Радаманф. Ну, Киниск, обвиняй его и изобличай: этот человек уже здесь.

26. Киниск. Без лишних слов, ты по пятнам сам узнаешь, каков он. Я только яснее раскрою тебе его жизнь и покажу ее. Я пропущу все, что совершил этот треклятый, будучи простым гражданином… Довольно того, что он, подобрав себе в товарищи самых отчаянных людей и вооружив их, восстал против города и стал тираном, без суда убил больше чем десять тысяч человек, забирая себе их имущество, а когда он достиг высшей степени богатства, то предался всякому распутству, со всею грубостью и дерзостью относясь к несчастным гражданам, позорил девушек и мальчиков и, как пьяный, неистовствовал над подчиненными! А уж