Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

сознании, что неприятность общая и что не один ее переносишь. Видишь, вон Геракл. Мелеагр и другие дивные мужи. Они, я думаю, не согласились бы уйти отсюда, если бы кто-нибудь стал высылать их быть слугами у бедных и бездольных людей.

Ахиллес. Успокаиваешь ты меня по дружбе… Не могу я тебе высказать, до чего мучит меня воспоминание о земле! Да мне кажется, и каждого из вас! А если вы в этом не признаетесь, то вы еще хуже меня, что спокойно это переносите…

Антилох. А не лучше ли, Ахиллес? Мы видим, что говорить бесполезно, и мы решили молча терпеть и страдать, чтобы жалобами своими не стать, как вот ты, посмешищем.

Агамемнон – Аякс

3 (29)

Агамемнон. Аякс, коли ты в припадке сумасшествия убил самого себя, а готовил смерть нам всем, так зачем ты винишь в этом Одиссея? И недавно, когда он приходил сюда посоветоваться с прорицателем Тиресием, даже не взглянул на него, ни слова не сказал товарищу и соратнику, а, широко шагая, надменно прошел мимо…

Аякс. Понятно это, Агамемнон: он один вина моего сумасшествия, он затеял со мной спор из-за оружия…

Агамемнон. А ты хотел бы, чтобы соперников тебе не являлось, хотел бы, чтоб тебя признали выше всех без спору?

Аякс. Да, конечно! Оружие это мое родовое, оно моего двоюродного брата. Да и все вы остальные хоть гораздо лучше его, а отказались от состязания и уступили мне наследство… А этот сын Лаерта, которого я столько раз спасал в сильнейшей сече от фригийцев, захотел быть выше меня и заявил, что он достойнее получить это оружие!

Агамемнон. Так вини, любезнейший, Фетиду: она должна была передать тебе как родственнику наследство, а она вынесла его для состязания…

Аякс. Нет, виноват Одиссей, он один заспорил…

Агамемнон. Да это же простительно, Аякс, что человек искал славы, этой увлекательнейшей вещи, из-за которой каждый из нас подвергался опасностям, а к тому же он ведь и победил тебя по решению даже троянцев.

Аякс. Знаю я, кто решил против меня! Не след только говорить чего-либо про богов, Одиссея же я не могу не ненавидеть, хоть бы сама Афина мне велела…

Эак – Менелай – Парис – Протезилай

4 (19)

Эак. Что ты, Протезилай, схватил и душишь Елену?

Протезилай. А то, что из-за нее я погиб, оставив неоконченным свой дом и молодую жену вдовой!..

Эак. Так вини скорее Менелая, который повел вас на Трою из-за этой женщины!

Протезилай. Это правда! Ему надо задать!

Менелай. Не мне, друг мой! А лучше Парису, который, поправ все святое, бежал, похитив жену у меня, своего друга! Его надо душить не только тебе, но и всем грекам, и варварам, которые в таком огромном числе погибли из-за него…

Протезилай. Правда! Ну, тебя, Парис проклятый, я не выпущу из рук!

Парис. Несправедливо это, Протезилай, несправедливо! Мы с тобой – два сапога пара. И я был так же страстно влюблен, тому же богу, что и ты, покорствовал и я! Сам знаешь, тут уж ничего не поделаешь, знаешь, что бог этот вертит нами и что противиться ему невозможно!

Протезилай. А ведь правда твоя! О-о! Если бы мне можно было поймать здесь Эрота!!!

Эак. А я и Эрота пред тобой стану защищать! Он ведь скажет, что, поддавшись любви, ты так же виноват, как и Парис, и в смерти своей не вини никого другого, кроме себя, за то, что, позабыв молодую жену, ты под Троей так безрассудно и неосторожно бросился вперед, жаждая славы, – за то первым и погиб при самой высадке!..

Протезилай. А я и себя стану пред тобой оправдывать Эак: виноват в этом не я, а Судьба, и извеку так было предопределено!

Эак. Вот это так! Так за что ты этих-то обвиняешь?!

Диоген – Геракл

5 (16)

Диоген. Не Геракл ли это?! Ей-богу, он! Лук, палица, львиная шкура, его рост… Это действительно Геракл! Так ты умер, хоть и сын Зевса? Скажи ты мне, детинушка, ты мертв? А я-то на земле приносил тебе жертвы, как богу!..

Геракл. И законно приносил: сам-то Геракл на небе, с богами, и женат на лепоногой Тебе, а я – его тень…

Диоген. Как ты говоришь? Тень бога? Да разве возможно кому-нибудь наполовину быть богом, а другой половиной умереть?

Геракл. Конечно, не он умер, а я – его образ.

Диоген. А, понимаю! Он тебя подсунул Плутону вместо себя: ты вместо него умер.

Геракл. Да-да, в таком роде.

Диоген. Но как же Эак, такой внимательный, не досмотрел, что ты не он, и принял тебя, поддельного Геракла, за настоящего?!

Геракл. Да я очень похож на него.

Диоген. А, вот что! Как две капли воды?! Но послушай-ка, не наоборот ли, может быть, ты-то и есть Геракл, а тот, твоя тень, на небе женат на Тебе?

Геракл. Нахал ты и болтун. Если не перестанешь шпынять меня, сейчас узнаешь, чья я тень!..

Диоген. Вижу я твой лук… Да мне чего бояться, раз я уже умер? А лучше скажи-ка, ты вместо того-то твоего Геракла, когда он был жив, ты тоже был с ним как его тень? В жизни, может быть, вы оба были одно, а когда умерли, так и поделились: один вознесся к богам, а ты, тень, как и следовало, в ад проследовал?

Геракл. Не след бы и разговаривать с такой придирой, но, уж так и быть, слушай: что в Геракле было амфитрионово, то и умерло, и я и есть это все, а что зевсово – то на небе с богами.

Диоген. А, теперь понимаю хорошо! Значит, Алкмена родила вас двух, составивших одного Геракла: одного – от Амфитриона, другого – от Зевса, только не заметили, что тут два близнеца!

Геракл. Да нет, дурак! Оба мы вместе были он сам!

Диоген. Да очень это нелегко понять, что два Геракла были один, разве вот вы были вроде как бы кентавры, так сказать: сросшийся бог и человек.

Геракл. А разве не видишь ты, что все так же сросшись: из души и тела? И что же тогда мешает душе, так как она от Зевса, быть на небе, а мне, смертному, быть с мертвыми?

Диоген. Но, милейший мой Амфитрионыч, это было бы хорошо, если бы ты был телом, а то, так как ты теперь уже бестелесная тень, то выходит, что ты сделал Геракла уже тройственным.

Геракл. Как тройственным?

Диоген. Да так: один на небе, ты вот – с нами, тень, а