Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

Геракл. Шпынь ты и крючок… Да кто ты такой?

Диоген. А я тень Диогена синопца. И сам я постоянно не с богами, славу Богу, а с лучшим из мертвых – с Гомером – и смеюсь над всякой болтовней…

Антисфен – Диоген – Кратес – Нищий

6 (27)

Диоген. Антисфен! Кратес! Делать нам нечего – не пойти ли нам прогуляться к воротам? Посмотрим на входящих: каковы они и что каждый делает?

Антисфен. Пойдем, Диоген! Интересное, в самом деле, зрелище глядеть, как одни плачут, другие упрашивают, чтоб их отпустили, третьи еле-еле ноги переставляют, так что Гермес их в шею толкает, а они упираются и даже на землю ложатся!..

Кратес. А по дороге я вам расскажу, что я видел, когда я сходил.

Диоген. Расскажи, Кратес! Кажется, ты что-то очень забавное видел.

Кратес. Много шло с нами разного народу, в числе других выделялись Исменодор, наш известный богач, мидийский военачальник Арсак и армениец Орет. Исменодор – он был убит разбойниками около Киферона на пути, кажется, в Элевзин – стонал, руками прижимал рану, горевал по малым своим детям и упрекал себя в неосторожности, что вздумал, имея с собою пять золотых фиалов и четыре чаши, перевалив Кноерон, проходить всего с двумя рабами Елевееры, совсем опустошенными войною. Арсак – человек уже пожилой и, правду сказать, на вид почтенный, – как истый варвар, сердился и ворчал, что идет пешком, и требовал, чтоб ему подвели коня. С ним в самом деле пал и его конь. Они были убиты оба одним и тем же ударом, который ему нанес какой-то фракиец в схватке на Араксе против каппадокийцев: Арсак, как он рассказывал, ехал, слишком опередив всех остальных, и какой-то фракиец, появившись вдруг пред ним, щитом отвел удар копья Арсака, а своим копьем убил сразу его и его коня.

Антисфен. Кратес, могло ли это быть с одного удара?

Кратес. Совершенно свободно, Антисфен: Арсак полетел, выставив вперед свое копье в 20 локтей длины, а фракиец отклонил этот удар щитом, так что копье в него не попало, а сам, припав сию же секунду на колено, выставил свою сариссу, и удар пришелся в грудь коня, который с разбегу пронзил самого себя да так, что и Арсаку копье угодило в пах и проткнуло его насквозь. Видишь, как это вышло: устроила это более лошадь, чем человек. Так вот он и досадовал, что ему такой же почет, как и всем другим, и просился ехать верхом. А Орет так и совсем пал на обе ноги, так что он и стоять не мог, не то что идти. Это у всех мидян: как только они сойдут с коней, они еле идут, как-то на цыпочках, словно меж терновника ступают… Напоследок он бросился наземь, лег и ни за что вставать не хотел, так что Гермес подхватил его да и донес до лодки. Вот я смеялся!

Антисфен. И я, когда сходил, не пристал к другим, но бросил их и, пока они все вопили, побежал себе в лодку и занял там место получше, чтобы удобнее ехать… В дороге те плакали, их рвало, а я-то над ними подтрунивал.

Диоген. Вот какие были у вас спутники, Антисфен и Кратес. А со мной шли ростовщик Блепсий, знаете, из Писы, акарнанец Лампис, предводитель наемников, и Дамис из Кориной, богач. Дамис умер от яду, поднесенного ему сынком, Лампис зарезался от любви к красавице Миртии, а Блепсий, говорят, умер – несчастный! – от голода, да на то и похоже, потому что он шел бледнее смерти и тощ был до последней степени. Я же, хоть знал все это, стал их спрашивать, отчего они умерли. И когда Дамис стал жаловаться на сына, я ему и говорю: «Поделом, брат, ты пострадал: из-за самого себя, если, имея чуть не тысячу талантов и проживая в роскоши девяностый год, восемнадцатилетнему сыну давал по четыре обола к день! А ты, брат, акарнанец, – он стонал и вздыхал по своей Миртии, – что ты обвиняешь Эрота? Себя вини! Как ты, который никогда не трепетал пред врагами и бесстрашно сражался за других, из-за какой-то встречной девчонки плачешь и вздыхаешь?! Да ты притворяешься, милейший!» А Блепсий сам себя винил, что ускорил смерть своею глупостью, что все берег свое золото черт знает для каких наследников, словно по глупости думал жить вечно. Большую они мне забаву доставили своими стонами!.. Но вот мы уж и у ворот. Ну и посмотрим, посмотрим, как сюда издали подходят… Господи! Сколько тут их, какая пестрая толпа. И все-то плачут: кроме вот этих новорожденных младенцев, плачут и глубокие старики… И что это у них такая любовь к жизни?! Спрошу-ка я вот этого старика… Чего ты плачешь, умерши в таких годах? О, чем ты жалеешь, друг любезный, приходя сюда в таких летах?! Или ты был где-нибудь царем?

Нищий. Какое!

Диоген. Ну, сатрапом?

Нищий. Да нисколько!

Диоген. Ну, так ты был богат и тебе жалко, что, умерши, ты потерял свою роскошную жизнь?

Нищий. Да ничего подобного… А лет мне под 90, жил я бедно, рыбачил кой-как – просто сказать, нищий я, бездетен, да еще и хром я и еле вижу…

Диоген. И ты все-таки желал жить?

Нищий. Вестимо… Любо жить и видеть свет… а умирать страшно неохота…

Диоген. В детство ты, старик, впадаешь и судишь как ребенок, хоть ты почти ровесник перевозчику этому!.. Ну что же сказать о молодых, если и такие старики любят жизнь, хоть бы им следовало гнаться за смертью, как за лекарством от бед старости!.. Но пойдем-ка назад, чтобы кто-нибудь не подумал, что мы хотим улизнуть, что все у ворот вертимся…

Диоген – Кратес

7 (11)

Кратес. Знавал ты, Диоген, Мериха, очень богатого человека, из Коринфа, у которого целый караван торговых судов? Еще его родственник, Аристей, очень богатый человек, ему постоянно приговаривал гомеровский стих: «Иль ты меня срази, иль я тебя»!

Диоген. А почему, Кратес?

Кратес. Они друг за дружкой ухаживали, каждый из-за наследства другого. Они оба были в одних годах, и завещания свои они утвердили: Мерих сделал наследником всего своего состояния Аристея, если сам умрет раньше, а Аристей – Мериха, если этот его переживет. Так они и написали, и ужасно ухаживали один за другим, стараясь друг друга превзойти в лести. И не только гадатели, по звездам ли предсказывающие будущее, или по снам, как