Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

Диоген. Ну, а каков же был этому конец, Кратес? Интересно послушать.

Кратес. Оба умерли в один день, и наследства их перешли к Эвномию и Фразиклу, их родственникам, которые ни о чем подобном не думали, не гадали. Те-то оба поехали из Сикиона в Кирру, а посреди пути их и опрокинуло неожиданным порывом ветра!

Диоген. Вот и прекрасно!.. Мы, пока были в живых, ничего подобного друг другу не замышляли: ни я никогда не молил смерти Антисоену, чтобы унаследовать его батог – у него был здоровенный, оливковый, – ни ты, Кратес, надеюсь, не мечтал наследовать от меня мое имущество: ни глиняную мою бочку, ни мою суму, в которой у меня бывало бобов на целых два дня!

Кратес. Ничего этого мне не нужно было, да и тебе тоже, Диоген… А что было нужно, ты унаследовал у Антисоена, а у тебя я, и это больше и важнее царства Персидскаго!

Диоген. Ты о чем это говоришь?

Кратес. О мудрости, умеренности, правдивости, прямодушии, свободе…

Диоген. Вот это верно, ей-богу! Это богатство я получил от Антисоена и тебе передал, еще увеличив его!

Кратес. А все прочие об этом богатстве не думали, и никто за нами не увивался, чтобы получить часть в таком наследстве, – все на золото зарились.

Диоген. Да и понятно! Что стали бы они делать, получив от нас такое наследство?! Они так от изнеженной жизни испорчены, что словно дырявые мешки: если и всыпать им мудрости, прямодушия, истины – все сейчас просыплется и пропадет, кишка, как говорится, не выдерживает! Словно, как Данаиды, возятся, наливая продырявленную бочку… А золото они и зубами, и когтями, и всякими способами берегут!

Кратес. И вот у нас и здесь остается наше богатство, а они пришли сюда с одним оболом, да и его-то донесли только до Харона!

Диоген – Мавзол

8 (24)

Диоген. Кариец, чем ты так гордишься, что считаешь себя выше всех нас?

Мавзол. И царской властью, синопец: я царствовал над всей Карией, над частью Лидии, покорил несколько островов, до Милета доходил, подчиняя себе большую часть Ионии. И красив я был, и велик, и мощен в битвах. А всего более горжусь я тем, что в Галикарнасе мне воздвигнут огромнейший памятник, и никому другому нет памятника столь большого и столь изукрашенного превосходными изображениями людей, коней, сделанных как живые из такого красивого камня, что не часто и для храмов такой употребляется. Неужели, по-твоему, я не должен всем этим гордиться?

Диоген. Гордиться царскою властью, красотою и большим памятником?

Мавзол. Ну да, конечно.

Диоген. Но, любезнейший Мавзол, теперь у тебя ведь нет ни прежней силы, ни прежней красоты. Если мы теперь пригласим кого-нибудь судьей красоты, я не знаю, почему бы он предпочел твой череп моему: у обоих у нас голова безволосая, голая, оба мы одинаково оскалили зубы, у обоих нас нет ни глаз, ни носа. А твой памятник и превосходный тот камень Галикарнасцам решительно все равно было бы показывать чужестранцам и хвастаться всем этим, какое бы здание ни было из него сооружено. И ты, милейший, кажется, ничего от всего этого не получаешь, разве что вот только говоришь нам, что ты лучше других, потому что на тебя давят такие отличные камни.

Мавзол. Так это для меня бесполезно, и Мавзол равен Диогену?!

Диоген. Не равен, друг любезный, не равен! Мавзол пойдет стонать, вспоминая то, что на земле и в чем он почитает благо, а Диоген станет смеяться над ним, Мавзол всем будет говорить, что над ним поставлен памятник Артемизией, его сестрою и супругой, а Диоген говорит, что он не знает, есть ли над его телом какой памятник – это его нимало не заботило, – но что он оставил по себе отличную память, прожив честно жизнь, память, которая попрочнее твоей, жалчайший из карийцев, хотя ты и похоронен в таком надежном месте.

Александр – Диоген

9 (13)

Диоген. Что это, Александр? И ты умер, как мы все?!

Александр. Как видишь, Диоген. Да и неудивительно, что я умер, раз я человек.

Диоген. Так оракул Зевса-Аммона соврал, сказав, будто ты его сын? Ты был сыном Филиппа?

Александр. Значит, Филиппа: будь я сын Зевса, я бы не умер.

Диоген. Значит, и на Олимпиаду тоже наврали, будто она жила с драконом, будто его даже видали у нее на ложе, и что ты от этого явился на свет, и что будто Филипп обманывался, полагая, что ты его сын.

Александр. Слыхал я все это, как вот и ты, – теперь же вижу, что не говорили правды ни мать моя, ни пророки Аммона…

Диоген. Но их обман был не бесполезен для тебя, Александр, в твоих делах: многие тебя трепетали, считая тебя за бога… А скажи-ка ты мне, кому ты оставил свою огромную державу?

Александр. А не знаю, Диоген! Я не успел о ней распорядиться или, лучше сказать, только передал, умирая, перстень Пердикке… Чему же ты смеешься, Диоген?!

Диоген. Да как мне не смеяться? Я вспомнил, что выделывала Греция, когда ты только что захватил власть: как тебе льстили, и главою тебя выбирали, и вождем против варваров, иные причисляли тебя к сонму верховных богов, и храмы тебе воздвигали, и жертвы тебе приносили, как сыну дракона!.. А скажи-ка, где тебя македонцы похоронили?

Александр. Лежу я еще в Вавилоне вот уж тридцатый день… Но мой оруженосец, Птолемей, обещается, как только ему удастся восстановить спокойствие вместо продолжающих еще смут, перевезти меня в Египет и похоронить там, чтобы мне стать одним из египетских божеств!..

Диоген. Ну как не смеяться, Александр, видя, что ты еще и в аду-то глупишь и надеешься стать Анубисом или Озирисом! Не надейся, мой божественный! Кто раз переехал через наше озеро и вступил во врата адовы, не выйти тому никуда! Эак не беcпечен, а Цербер не смирен!.. А вот что я хотел бы от тебя услышать, как ты себя чувствуешь, когда вспоминаешь, какое богатство и величие покинул ты, ушедши сюда: телохранителей, оруженосцев, сатрапов, массу золота, порабощенные народы, Вавилон, Бактру, редкостных зверей, почет, славу, весь этот блеск, когда ты появлялся с блестящей диадемой на голове, облеченный в порфиру?.. Тебя не огорчает это, когда приходит тебе на память?.. Что? Ты плачешь, глупенький?! Неужели мудрый Аристотель не выучил тебя не почитать за верное дары счастья?!

Александр. Он-то! Этот льстивейший из всех философов?! Позволь уж мне знать, что сделал Аристотель, что он у меня выпрашивал, чему