Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

что касается его высокомерия, чванства и гордости ко всем окружающим – этому и достойного наказания не найдешь. Легче было, не зажмуриваясь, смотреть на солнце, чем на него. Кто мог бы рассказать про невиданные, но жестокие кары, которые он применял даже к близким? Подтверждение моим словам ты найдешь у тех, кого он загубил: они без зова уже тут и душат его. Все они, Радаманф, погибли от рук этого негодяя, кто – защищая честь красивых жен и дочерей, кто – сыновей, уводимых на позор, а кто – за то, что был богат или справедлив и не одобрял его поступков.

27. Радаманф. Что можешь ты, нечестивец, возразить на это?

Мегапенф. Убийства, про которые он говорит, я совершил, а все прочее – развратную жизнь, насилие над мальчиками и девушками – ложно возводит на меня Киниск.

Киниск. А не хочешь ли, Радаманф, я представлю тебе свидетелей и этих поступков?

Радаманф. Про кого это ты говоришь?

Киниск. Позови мне, Гермес, его лампу и кровать, пусть они придут и засвидетельствуют, что о нем знают.

Гермес. Пусть явится сюда кровать и лампа Мегапенфа! Вот, они послушно явились сюда.

Радаманф. Скажите, что вы знаете за этим Мегапенфом! Ты, кровать, говори первой.

Кровать. Киниск во всем обвинял правильно. Мне стыдно, владыка Радаманф, сказать, какие дела он на мне совершал.

Радаманф. Воздерживаясь от рассказа, ты самым ясным образом свидетельствуешь против него. Давай теперь ты, лампа, свое показание.

Лампа. Дневных его деяний я не видала, ибо не присутствовала при них, а того, что он делал и позволял себе ночью, я не решаюсь сказать. Я видела, кроме того, много, чего нельзя сказать, и что превосходит всякое бесстыдство. Хотя я часто нарочно не впитывала в себя масла, желая погаснуть, но он придвигал меня ближе, освещая свои деяния, и всячески грязнил мой свет.

28. Радаманф. Довольно и этих показаний. Ну-ка сними порфиру, чтобы нам посмотреть число пятен. Ой-ой! Он весь разрисован, весь потемнел и прямо даже посинел от пятен. Какому же наказанию его подвергнуть по заслугам? Не бросить ли его в Пирифлегетон или, быть может, отдать Керберу?

Киниск. Нет, если хочешь, я предложу тебе новое и достойное его наказание.

Радаманф. Говори, я тебе за это буду очень благодарен.

Киниск. Насколько мне известно, все умершие должны выпить воды Леты?

Радаманф. Конечно.

Киниск. Так вот пусть он один из всех умерших ее не выпьет!

Радаманф. Почему?

Киниск. Тогда он будет переносить самое жестокое наказание, постоянно вспоминая, каким могуществом пользовался он на земле, и сожалея о роскошной жизни, утерянной навсегда.

Радаманф. Твоя правда. Пусть ему вечным наказанием будут жизненные воспоминания. Отведите его к Танталу.

Разговоры в царстве мертвых

Плутон – Персефона – Протезилай

1[2] (23)

Протезилай. Владыка ты наш, государь, Зевс ты наш, и ты, Деметрина дочь, не откажите в просьбе любовной…

Плутон. Чего тебе? И кто ты такой?

Протезилай. Я Протезилай, сын Ификла, филакиец, я ходил с ахейцами и первым умер под Итоном. Прошу же, отпустите меня ожить ненадолго!

Плутон. Этого, Протезилай, всем мертвым хочется, однако никому этого не дается.

Протезилай. Да не к жизни я стремлюсь, Аидоней, а к молодой жене, которую, только что женившись, оставил я в чертоге и ушел на корабле, а там, злосчастный, и погиб при самой-то высадке от руки Гектора… Безмерно терзает меня, батюшка, любовь к жене: я бы, немного поглядев на нее, снова вернулся бы!

Плутон. А воды из Леты ты не пил, Протезилай!

Протезилай. Пил, господин, да тоска-то уж больно сильна!

Плутон. Да ты подожди, когда-нибудь ведь и она придет, и тебе не надо будет уходить на землю.

Протезилай. Не вынести мне разлуки, Плутон! Сам ты любил и знаешь, что такое любовь!

Плутон. Да что тебе пользы-то: на один день ожить, а потом опять тем же томиться!

Протезилай. А я надеюсь и ее уговорить, чтобы она пошла со мной к вам, так что вместо одного ты в скорости получишь двух мертвецов.

Плутон. Нельзя этому быть, и не бывало никогда…

Протезилай. А как же, Плутон, выдали же вы Орфею по такой же причине Эвридику, да и родственницу мою, Алкесту, отпускали для Геракла!

Плутон. Ну чего ты хочешь – показаться своей милой в этаком виде: с голой головой, без тела? Как она бросится к тебе? Ей и не узнать тебя! Она перепугается, я, наверное, знаю, и убежит, и ты даром проделаешь такое путешествие!

Персефона. Ну, да устрой ты ему и это, муженек: вели Гермесу, как только будет Протезилай на белом свете, обратить его своей волшебной палочкой в красивого юношу, каким он был на свадьбе!..

Плутон. Ну, если Персефоне так угодно, так отведи его на землю и сделай снова женихом… А ты помни: на один день…

Ахиллес – Антилох

2 (15)

Антилох. Как это было бы неприятно и даже стыдно твоим наставникам, Ахиллес, Хирону и Фениксу, что ты недавно говорил Одиссею о смерти! Я слышал, как ты сказал, что лучше хотел бы служить у последнего мужика в батраках, чем царствовать над всеми мертвыми?! Такие недостойные речи приличны, пожалуй, какому-нибудь робкому фригийцу, тому, кто до неприличия цепляется за жизнь. Сыну же Пелееву, бесстрашнейшему из всех героев, – великий срам так низко о себе думать! Да такие речи противны и тому, как ты поступал в жизни: ты, который не пожелал долго, но бесславно царствовать во Фтиотиде, а добровольно предпочел раннюю смерть с громкой славой.

Ахиллес. Ах, сын Нестора! Тогда я еще не знал, что здесь, не понимал, что из двух лучше, и эту несчастную их славишку предпочел жизни! Теперь же я вижу, что нет мне от нее никакой пользы, сколько бы ни воспевали ее все поэты земли: меж мертвыми все равны. Нет здесь, Антилох, ни красоты, ни силы, лежим мы все здесь, в этом мраке, один как другой, ничем не отличаясь друг от друга. Мертвые троянцы меня не боятся, а мертвые ахейцы мне не услуживают, здесь полное равенство и каждый мертвый похож на другого: и благородный, и подлец… Это меня терзает, и я жалею, что я не в работниках, лишь бы быть живым…

Антилох. Да чего ж об этом жалеть-то, Ахиллес? Ведь таков уж закон природы, чтобы все непременно умирали, и надо уж подчиниться общей участи и не прать против рожна… А кроме того, видишь, сколько нас у тебя товарищей! Вскоре, во всяком случае, придет и Одиссей… Есть своего рода утешение в