Разговоры в царстве мертвых - Лукиан Самосатский

он меня учил, как он злоупотреблял моею жаждой знания, как он и льстил, и восхищался то моей красотой, словно в этом есть хоть частица истинно хорошего, то моими поступками и богатством, он и богатство почитал благом, но стыдился сам от меня брать. Это был, Диоген, настоящий шарлатан и пройдоха. Изо всей его мудрости только я и вынес, что печалюсь будто о великих благах, обо всем том, что ты только что перечислил!

Диоген. Знаешь, что тебе надо сделать? Я тебе дам средство от этой печали. Лекарства от глупости здесь нет, а ты пей воду из Леты и пей почаще, почаще да побольше. Тогда перестанешь печалиться об аристотелевских благах… Но я вижу Клита, Каллисфена и еще кого-то, которые хотят тебя схватить, чтобы растерзать в отплату за то, что ты с ними сделал… Так ты уж уходи другой дорогой да пей побольше здешней водицы, как я тебе сказал.

Филипп – Александр

10 (14)

Филипп. Ну, Александр, теперь ты не станешь отрицать, что ты мой сын: будь ты сыном Зевса, ты бы не умер?!

Александр. Да сам-то я отлично знал, что я сын Филиппа и внук Аминты, я признал пророчество оракула верным, находя, что это полезно для меня…

Филипп. Что такое? Ты думал, что полезно дать себя в обман жрецам?!

Александр. Не в этом дело, а в том, что варвары трепетали предо мною и никто не противостоял мне, думая, что это значит сражаться с богом, и я легче их покорил.

Филипп. Да кого ты и победил-то из людей, достойных внимания? Ты имел всегда дело с дрянью, которая вооружена луками, маленькими щитами, иногда просто плетеными из ивовых прутьев. Победить эллинов, беотийцев, фокейцев, афинян – это другое дело! Разбить аркадских гоплитов или фессалийскую конницу, элейских или мантинейских копейщиков, фракийцев, иллирийцев, пеонов – это не шутка! А как победили твои войска под начальством Клеарха мидян, персов, халдеев, этих раззолоченых и разряженных воинов, ты разве не знаешь? Они в рукопашную даже и вступать не решились, а бежали прежде чем стрелять в них стали.

Александр. Ну, батюшка, скифы и индейские слоны – это тоже не пустяки! А кроме того, я ведь побеждал без интриг, на измену не надеялся и не покупал победы деньгами. Я ради победы никогда никого не подводил, не нарушал клятв, ничего подозрительного не делал. Эллинов я подчинил себе без пролития крови, а как я наказал фиванцев, ты поди-ка знаешь…

Филипп. Знаю, все знаю: мне рассказал Клит, которого ты дротиком хватил на пиру за то, что он осмелился меня восхвалять по сравнению с твоими делами. Да ты еще, оставив македонскую хламиду и одевшись, как говорят, по-персидски, требовал земных поклонов от македонян, свободных людей, а что уж всего смешнее – стал подражать побежденным!! О другом я уж и не говорю: как ты львами травил благородных людей, как много раз женился, как влюбился в Гефестиона… Слыша рассказы о тебе, я одно только одобрил, именно, что ты не коснулся красавицы жены Дария и позаботился о его матери и сестрах. Это ты сделал по-царски.

Александр. А отваги моей ты не хвалишь, отец? В Оксидраке я первым взошел на стену, а ранен я был много раз!

Филипп. Этого я не похвалю, Александр, не потому, чтобы я думал, что нехорошо иногда царю и получить рану, и подвергаться опасности во главе войска, но потому, что именно для тебя это менее всего подходило, ведь раз тебя считали богом, то видеть, что ты ранен, что тебя выносят из строя истекающим кровью и стонущим от боли, было очень смешно, и оракул Аммона оказывался шарлатаном и вралем, а жрецы его – льстецами. Кто бы мог удержаться от смеха, видя сына Зевса в беспамятстве и нуждающимся в помощи врачей? А теперь, когда ты уже умер, как ты думаешь: немного есть таких, которые глумятся над подделкой, видя хладный труп бога, который уже гниет и смердит, как все тела вообще?! А кроме того, твое признание, что потому ты с большею легкостью побеждал, очень уменьшает славу твоих дел: если это сделано богом, то это вовсе не много.

Александр. Не так думают обо мне люди: они ставят меня вровень с Гераклом и Дионисом. Я покорил страны, куда до меня никто и не проникал!

Филипп. Вот опять ты заговорил как сын Зевса и равняешь себя с Гераклом и Дионисом!.. Не стыдно ли тебе, Александр, что ты не избавился от своей надменности, не познал самого себя и не одумался даже после смерти-то?!

Минос – Александр – Аннибал – Сципион

11 (12)

Александр. Меня должно почитать больше, чем тебя, ливиец! Я выше!

Аннибал. Нет, меня!

Александр. Пусть нас рассудит Минос!

Минос. Вы кто такие?

Александр. Это карфагенянин Аннибал, а я Александр, сын Филиппа.

Минос. Ого… оба вы знамениты! А спор у вас о чем?

Александр. О превосходстве: он говорит, что он был лучший полководец, чем я, а я говорю, что всем известно, что не только его военные подвиги, но подвиги всех далеко ниже моих.

Минос. Ну, говорите, только не оба вместе: говори первым ты, карфагенянин!

Аннибал. Я, Минос, здесь извлек ту выгоду, что выучился по-гречески, и в этом-то уж он не выше меня. Я говорю, что наибольшей похвалы заслуживают те, кто, будучи первоначально ничем, затем выдвинулись своими дарованиями и были признаны достойными власти. И вот я, явившись в Иберию во главе незначительного отряда и быв сначала помощником брата, затем, признанный всеми за замечательнейшего человека, достиг высших почестей, покорил кельтиберов, победил западных галатов, перешедши огромные хребты гор прошел по всей Эридапской области, сровнял с землею множество городов, овладел равнинною Италией, дошел до предместий знаменитого города и убил в один день столько воинов, что мерами мерили их перстни, а реки были запружены телами мертвых… И все это я совершил, не называясь сыном Зевса, не представляя себя богом, не ссылаясь ни на какие сны своей матери, а признавая, что я человек, и сражаясь против отличных полководцев и храбрейших солдат, а не против каких-нибудь мидян или ассирийцев, которые бегут еще прежде, чем их погонят, и почти не оспаривают победы у смело нападающего. Александр же, унаследовав власть от отца, распространил ее и усилил, опираясь преимущественно на счастливый случай. Когда он окончательно разбил при Иссе и при Арбелах несчастного этого Дария, он, презрев обычаи родины, потребовал себе поклонения, стал вести развратный индийский образ жизни и на пирушках стал убивать и отсылать на казнь своих друзей.