Писатель из 8 "В" - Михаил Востриков

На небольшом бюро-секретере лежали две толстые тетради в зелёном переплёте, размера 11×18 см, — рукописный сборник стихов из двух томов на бумаге Ярославской мануфактуры с заглавием на первой странице:

«Дѣвичья игрушка» или полное собраніе эротическихъ, пріапическихъ и циническихъ стихотвореній Ивана Семеновича Баркова, знаменитаго Русскаго пѣснопѣвца въ сихъ родахъ піитическихъ произведеній и бывшаго переводчика при Императорской Академіи Наукъ. Въ Санктпетербургѣ въ XVIII вѣкѣ.

По всем признакам, это и было то самое, наиболее хорошо сохранившееся прижизненное «эталонное» ПСС — полное собрание сочинений И. С. Баркова, настоящего авторства и под редакцией двух мэтров — М. В. Ломоносова и А. П. Сумарокова. Сегодня оно как зеница ока хранится в «Пушкинком доме».

В итоге, в этот сборник вошли сто семьдесят одно произведение, в том числе: двадцать од, восемнадцать песен, пять элегий, две поэмы, двадцать три притчи и сказки, девять «драматических» стихотворений (из них три «театральныхъ піэсы», три «разговора» и три «сцены»), девять эпистол, две сатиры, одиннадцать эпиграмм, три идиллии, семь «рецептов» и акростихов, шесть «загадок», семь эпитафий, сорок три «девиза, изречений и билета» и шесть «экспромптов».

Воистину титанический труд двоих, пожалуй, самых образованных и просвещённых людей Российской империи своего времени! И из этого литературного наследия особенно хороши драмы, пародирующие трагедии и оды самого Сумарокова.

- Послушай-ка, Ляксандр Петрович! — ласково улыбнулся Ломоносов. — Внове… Сей ночью не спалось и вот намарал:

«Бывалоча Барков приступает к Сумарокову и давай восклицать на весь дом: — Сумароков — вящий человече! Сумароков — самолучший российский пиит! Разутешенный Сумароков велит подать водки. Когда же Барков напивается, он, уходя, говорит: — Ляксандр Петрович, а я тебе солгал: самолучший-то, Ломоносов, второй — я, а ты, только что, третий!».

Сумароков согнулся пополам от хохота так, что уронил на пол серебряную вилку с вензелем «МЛ» с наколотым на неё маринованным грибочком:

— А-ха-ха! Ну ты, Михайло Василич, горазд рассмешить! Я вчера графу Иван Иванычу Шувалову в его литературном салоне шепнул на ушко прошлую твою побасенку… мол, негодую, какое безобразие, доколе:

«Сумароков свои трагедии часто прямо переводит из Расина и других. Например, у Расина: „Centre vous, centre moi, vainement je m’eprouve. Present je vous fuis, absent je vous trouve!“, а у Сумарокова: „Против тебя, себя я тщетно воружался! Не зря тебя искал, а видя, удалялся“. Барков испросил у Сумарокова сочинения Расина, все подобные места отметил, а на полях подписал: „Украдено у Сумарокова“ и воротил книгу по принадлежности».

… так, мне её сегодня с утра уже девять человек поведали. А-ха-ха!

Ломоносов улыбнулся и откинулся в кресле:

- Это что… Мне уже порядочно чужие вирши декламировали, выдавая за Баркова. Прескверные, кстати. И что, думаешь, так до сих пор никто и не смозговал, что это всё наши с тобой плутни, про «Сочинения Ивана Баркова»⁈

Ломоносов взял рюмку в правую руку, чокнулся ею с Сумароковым, опрокинул водку в рот и с удовольствием захрустел солёным огурчиком:

— Эх-х, славно пошла! Дай бог не остатная!

— Да куда там. Никто и не вопрошает, дурак что ли, Ваня Барков, срамные вирши своей доподлинной фамилией удостоверять и откуда у него такие вития и жизненная искушённость взялись? Чудо, что ли? — ответил Сумароков и поставил пустую рюмку на столик.

— Сказывают… сказывают… — незлобливо проворчал Ломоносов. — И про меня сказывают, что мужик сиволапый, и про тебя, что ананкаст, а про нас с тобой, что мы агонисты в парадигме сложения слов в виршах и вообще… агонисты. Да пусть!

— Хотя по академии Ваню многие помнить должны. Когда он чудить и заговариваться начал-то?

— По-моему, в 1751-м ещё, когда с первого курса университета выгнали его. И как он тогда не помер под кнутом? То Крашенинников, ректор, приказал его кнутовать. Мог ведь тогда его и в лазарет услать. Зрил же, что недоросль не в себе, прёт и прёт. Так нет, солдат призвал, на цепь его посадил, а потом и в кандалы заковал. Сильно Ваню тогда кнутом били, вся спина в шрамах. Так мозги ему и выбили. Неособенное дело, жить остался, токмо дураком. Хотя, кто с гимназией оконченной, тех неможно бить по закону, ещё от Петра. Но никто из немчуры академической за сироту тогда, конечно, не вступился. А меня в тот день в университете и не было.

Мужчины помолчали и Ломоносов продолжил:

— А я ж Ваню хорошо помню, екзаменовал его в 1748-м. Он сам ко мне тогда из духовной семинарии пришёл, так учиться хотел. Эх-х знать бы, что так выйдет, выгнал бы его, пусть бы попом стал. Он потом даже под караул попадал. Но кто убогого тронет… Письменно каялся и прощали. И даже жалование на копейки прибавляли.

— А опосля? — спросил Сумароков.

— А опосля он ко мне попал, копиистом приходящим прислали из канцелярии. Так его и здесь немчура Миллер подучил тихонько, что бы он донос против меня написал. Посулил пряника канцелярского. А он и написал, простая душа. Разумовскому его тогда отдали в секретари. Еле отбил.

— А где же он сейчас?

- А в моём кабинете. «Историю государства Российского» переписывает. Пойдём-ка, Ляксандр Петрович, водочки ему поднесём.

— А ему можно? Не станет буен?

— Отневелика можно, ничего!

Они прошли в кабинет Ломоносова.

За рабочим столом спиною к дверям сидел худой мужчина средних лет, одетый в синий потёртый кафтан, но чистый и лицом бритый. Это Иван Барков. Высунув кончик языка, он писал остро заточенным гусиным пером, аккуратно макая его в чернильницу.

Ломоносов негромко обратился к Сумарокову:

— Зри, Ляксандр Петрович, нравится ему переписывать! Почерк у него каллиграфический, я таковой и не встречал. И веришь, он никогда не плошает и клякс не ставит. Я часто с ним разговариваю про написанное. Он мне такие рифмы и обороты лепые аллюзирует. Редактор же, лучше нет.

— Купидон — Афедрон (устар. задница)? — улыбнулся Сумароков и громко сказал. — Ваня, осекись на минуточку, выпей с нами, стариками, водочки!

Иван вздрогнул, прекратил своё занятие, встал с рабочего кресла, облизнулся и блаженная детская улыбка психически нездорового человека осветила его бледное лицо. Он взял с небольшого серебряного подноса рюмку с водкой, жадно её выпил не закусывая, и возвратился за стол.

— Ваня! — обратился к нему Ломоносов, — Хочешь себе вечную славу