Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

Агютт, что отправил им «Маленькую мулатку». С приезда Амели в конце ноября погода стояла хорошая, всего несколько дней шел дождь и дул восточный мистраль, отмечал Матисс в письме. Он был уверен, что это скоро кончится, однако собирался покинуть Танжер, если погода совсем испортится. И хотя свет, как и погодные условия, оставался источником постоянных переживаний, он не собирался уезжать, по крайней мере в ближайшее время. Ему наконец удалось найти то, что он так давно искал: хорошо освещенное место. «Я уже неделю не работаю, я был занят договором об аренде студии фотографа, размером 3 на 5 метров, полностью из стекла, – писал он Агютт. Она располагалась в лабиринте закоулков в жилом квартале медины. – Ее надо немного отремонтировать, я ее снял за 30 франков, но она очень светлая и совершенно белая. К сожалению, сам дом очень грязный, но так как она на террасе, в ней много воздуха»[1].

Он уже пробовал там работать, однако, как он писал Агютт, не все шло гладко: «Я вчера начал писать букет, чтобы протестировать новую студию». Цветочный натюрморт был для него своеобразным якорем, точкой входа, чтобы привыкнуть к новым условиям: «Сегодня, когда я открыл дверь в студию я увидел цветочный горшок, совершенно круглый, без подставки». Он приложил к письму набросок горшка, похожего на другой, с картины «Вид из окна. Танжер». «Он упал с того места, где я его оставил, и помятые цветы разбросаны по всему полу. Так что я не могу продолжить картину. Я неприятно удивлен произошедшим, и чтобы отвлечься, решил днем пойти прогуляться с женой». Хорошая прогулка часто помогала Матиссу, когда возникали проблемы.

* * *

В январе погода была непостоянной, небо заполонили облака, а 8 числа зарядили дожди, и Матисс не мог даже добраться до студии. «Год начинается плохо, – писал он Анри Мангену 11 января, – четыре дня гроз заставили нас понервничать»[2]. На два дня дождь перестал, но потом снова шел четыре дня без перерыва. Конечно, он очень боялся, что неблагоприятная погода будет держаться, как в прошлую зиму.

Как и тогда, он решил переждать дождь в номере, взявшись за изображение вазы с цветами. Возможно, именно тогда он написал большое полотно «Букет цветов. Каллы», которую так же называют «Арумы» размером 146 на 97 см. На картине изящная ваза с каллами: многие цветы обозначены лишь серым контуром, и именно белизна незаполненного холста придает им необычайную яркость и неземную тонкость.

Этот натюрморт стал его подготовкой к другой, более насыщенной работе: «Арумы, ирисы и мимоза (Голубая ваза с цветами на синей скатерти)». Он являет контраст между потрясающими, яркими, сочными живыми цветами и растительным узором на ткани. Ваза стоит на синей скатерти с голубыми лепестками. Притягивая взгляд своими выразительными, почти эротическими изгибами, длинный листок каллы в форме стрелы провокационно свисает среди голубых ирисов и гроздей желтых мимоз. Цвета контрастны: белые бутоны калл на зеленом фоне, синие ирисы на розовом, желтые мимозы на голубом. На обоях почти такой же цветочный узор, как и на скатерти, но синий и голубой тут меняются местами. Может быть, Матисс специально включил в картину ту же занавеску, что и на «Корзине с апельсинами», написанной предыдущей зимой.

Сквозь залитое каплями дождя окно было видно низкие облака, висящие над холмами за бухтой, их серость сливала небо и море. Испанию на севере скрыл туман, свет становился холодным, буквально стальным. Погода угрожала испортить работу художника. А он, однако, был в форме, создавал шедевры один за другим с самого момента прибытия. Даже «Арумы, ирисы и мимоза», которые он был вынужден написать из-за погоды, считается одной из самых сенсационных композиций с цветами, которые он нарисовал за всю свою долгую карьеру.

* * *

По крайней мере в этот раз с ним был кто-то кроме Амели, еще один человек, которому он мог жаловаться на погоду. Вместе с Камуэном, приехавшим с Амели и остановившимся в соседнем номере, он обедал, ходил купаться, гулять в Марсан[35] и искал сюжеты для зарисовок в Касбе. Они вместе ходили в кинотеатр Тиволи, играли в домино и бильярд по вечерам. Матисс учил Камуэна верховой езде, а тот учил его игре в шахматы. «В шахматы играют, чтобы тебя надули, – писал Матисс Марке в Париж на открытке, призывая его присоединиться к ним в Танжере. – Камуэн очень хочет опять тебя увидеть. Он познакомил меня с шахматами, с этой игрой можно сойти с ума. Я не пойду дальше самых азов»[3].

Именно в Танжере, куда Камуэн приехал после периода глубоких личных переживаний, его живопись обрела иной тон, ознаменовав выход из затяжного кризиса.

Камуэн родился в Марселе и подружился с Матиссом в одно время с Марке, Жаном Пюи, Агютт и другими студентами студии Моро в Школе изящных искусств. Он присоединился к ним незадолго до смерти их учителя. Другим учителем Камуэна был Сезанн, с которым он познакомился в 1902 году во время службы в Экс-ан-Прованс. В 1903 прошла выставка в Салоне Независимых, где картины Камуэна выставлялись на первом Осеннем салоне. Берта Вайль, первая, кто продал картины Матисса и Пикассо, устроила и первую индивидуальную выставку Камуэна в 1904 году. На историческом Осеннем салоне 1905-го были представлены его яркие летние пейзажи вместе с картинами других художников, которых вскоре назовут фовистами.

Но сейчас для Камуэна настали тяжелые времена. Год назад он разошелся с Эмили Шарми. Она переехала в Париж в 1903 году и творила вместе с ним, так же как Матисс и Марке. Она тоже экспериментировала с фовистскими цветами, и, что было довольно неожиданно для женщины в то время, писала обнаженную женскую натуру (как и Жоржетта Агютт, другая дама из их круга) в технике тактильного импасто, используя яркие цвета. Шарми также выставлялась на Осеннем салоне 1905 года, где ее работы привлекли внимание Вайль. В какой-то момент они с Камуэном стали любовниками и делили одну студию. В 1911 году Камуэн покинул их мастерскую на площади Клиши: он снял другую, от которой было 10 минут пешком до улицы Лепик на Монмартре. Его картины стали мрачнее и, по его мнению, посредственнее.

Матисс был на десять лет старше и играл роль более мудрого друга, поддерживая и успокаивая художника. Камуэн довольно часто нуждался в такой заботе, как он признавался в своем дневнике в 1947‐м: «Мне нужна дружба, любовь, к сожалению, меня необходимо поощрять. Я теряю уверенность в себе слишком быстро. Возможно, это происходит из-за недостатка точности в моем понимании искусства и того, что я могу и должен делать»[4].

С подачи Матисса Камуэн провел лето 1912 года в Коллиуре, с Марке. Ему необходимо было дистанцироваться от Шарми и их расставания. Теперь же он позвал его приехать в Марокко. Впервые с тех самых пор,