Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

5 вечера. «Это тихое кафе, куда ходят серьезные люди»[5], – писал он Амели в конце октября. Мужчины играли в карты или в другие игры, слушали музыку или отдыхали. У некоторых были длинные, тонкие, как тростинка, трубки для кифа, называющиеся сабси. Некоторые даже спали. Стаканы со сладким мятным чаем стояли на полу среди снятых бабушей. «Внутри все покрашено масляной краской с белыми арками на синем фоне, примерно на высоте рейки для картин», – объяснял он жене. Музыканты сидели на высокой деревянной платформе, известной как судда. С потолка свисала дюжина клеток с маленькими певчими птицами, из маленького окна открывался вид на бухту Танжера. В середине кафе стоял сосуд с кипящей водой, на горячих углях, жестяная банка с зеленым чаем из Китая, а также сахарная голова, от которой можно было отламывать куски, чтобы подсластить горячий чай. «C’est très intime [39]»[6], – писал Матисс.

Вскоре после визита в кафе у Матисса сложился замысел большого полотна, навеянного этим местом. Он почти всем делился с женой, поэтому он тут же сделал набросок и отправил ей в письме.

Когда Камуэн приехал в Танжер с Амели в конце ноября, он присоединился к Матиссу в его вечерних походах. Амели не могла – такие кафе предназначались исключительно для мужчин. Они сняли обувь и сели на полу. В конце концов двое французов начали зарисовывать кафе[7], запечатлевая посетителей и обстановку в быстрых карандашных и чернильных набросках.

Оба научились рисовать со скоростью Делакруа[8], за 20 лет до этого, когда еще были студентами в Париже. Они вместе делали наброски в Пти Казино, изображая Пассаж де л’Опера во второй половине дня. Быстрые, приблизительные наброски, в которых характер высвечивался лишь парой линий. На улице они запечатлевали лошадей и кучеров, чтобы практиковаться в быстром рисовании. Они стояли в дверных проемах вдоль легендарной улицы Ришелье и зарисовывали проходящих мимо. Камуэн стучал тростью по мостовой, заставляя прохожих оборачиваться, чтобы успеть молниеносно их зарисовать. Даже проезжающих велосипедистов.

Матисс был готов переработать наброски в кафе и создать большую картину. Теперь это стало возможным, он арендовал ателье в Медине. В январе Амели отправила открытку из Танжера сыну Жану: «[Твой отец] сейчас работает над картиной, интерьером кафе, начинается все очень хорошо»[9].

* * *

«Арабская кофейня», известная также как «Марокканское кафе» (см. изобр. 26), стала самой большой картиной, которую Матисс написал в Танжере. Ее размер составляет 176 на 210 см.

В отличие от других картин Матисса из Марокко, эта написана темперой, водорастворимой краской, создающей плоский, непрозрачный, матовый слой. Она подсвечивает сияние масляной краски, ее толщину и контуры. Это помогло сделать плоскими стены, пол, даже сидящих людей, которые будто парят над бледно-бирюзовым пространством. Он писал и снова переделывал быстросохнущей краской. Линия арок, похожих на подковы, бегущая по заднему плану, написана черным – это самый насыщенный цвет на холсте, что противоречит законам цветовой композиции. Согласно им, краски глубинных участков композиции должны выступать в ослабленном виде[10]. Перспектива на картине отсутствует ради декоративных целей.

Изображенное на картине напоминает Восток из кино, сдвиг во внутренней географии Матисса. Ее называли «самой восточной из его восточных картин»[11], хотя это не означает, что картина «ориенталистская». Доведенная до грани абстракции, это поверхностный слой памяти, представленный как картина персидских миниатюр, иллюстрирующий сцену из «1001 ночи», написанную довольно грубо. В ней есть символизм сна, но нет четкого смысла. Марсель Самба писал в своем дневнике, увидев картины художника из Марокко, обращая особое внимание на это полотно: «Пейзаж из “1001 ночи”, но “1001 ночи” художника»[12]. Матисс набрался опыта и представил свое собственное видение.

На сине-зеленой картине, излучающей спокойствие, изображено с полдюжины сидящих в кафе людей в тюрбанах с неясными лицами. На переднем плане в центре двое мужчин смотрят на стоящий между ними аквариум с двумя золотыми рыбками. Это тот же кубок на толстой ножке, что стоит около Зоры. Рядом стоит маленькая длинная ваза с красными цветами и листьями, изображенными только контуром, той же коричневой краской, что и аквариум. Один мужчина на переднем плане сидит прямо, руки скрыты халатом, а тюрбан похож на серый нимб. Другой растянулся на боку рядом, он внимательно рассматривает рыбок. Четверо на заднем плане – анонимный хор, немного выделяется только человек, играющий на скрипке.

В аквамариновом свечении холста соединились тепло, неподвижность, спокойствие и тихое раздумье. Даже рыбки будто не двигаются, а зависли в воде. Само время будто замерло.

Сияющий, эфирный голубой очаровывает шесть фигур внутри картины и в конечном итоге зрителя, как стремление к свечению с помощью кисти. Когда стоишь перед огромной картиной в Эрмитаже в Санкт-Петербурге, создается ощущение полного оцепенения, нирваны, ты будто перемещаешься сквозь тонкий слой бирюзового цвета, из которого исходит свет, в место, лежащее по другую сторону действительности.

Вдоль нижней части ряд тапочек, который Матисс позже закрасил несколькими жирными овалами, хотя их можно ясно разглядеть невооруженным глазом, когда смотришь на картину, висящую на стене. Белые халаты мужчин со временем стали серыми, и только оранжево-охровый цвет лиц и рук прерывает бирюзу, доминирующую на картине. Матисс нарисовал раму по краю всего холста такого же цвета, как кожа мужчин, и украсил ее розовыми дисками. Кроме того, что она играет роль границы, декоративная рама помогает привлечь внимание зрителя к фигурам и подчеркивает связь с персидскими миниатюрами.

Многие детали кафе, зарисованные в блокнотах Матисса, в итоге не были перенесены на полотно. И хотя тапочки, стаканы для чая, инструменты, похожие на флейты, трубки и даже клетки с птицами исчезли, осталась их суть. «Целая стая птиц приятно пела в клетках, висящих под потолком, – писал Самба в журнале Cahiers d’aujourd’hui после того, как увидел картину весной. – Матисс отказался рисовать клетки, но некая сладость песни все равно передалась его картине»[13]. Картина рождает чувства, подобные тем, что оставляет едва слышно напетая мелодия. Как любил говорить сам Матисс: «Стоит сохранять только то, что нельзя увидеть»[14].

«Почему он убрал тапочки, трубки, черты лиц, разноцветные бурнусы? – писал Самба. – Потому что для Матисса делать лучше – значит упрощать. Потому что сознательно или нет, специально или вопреки себе, чем больше он старается, тем активнее двигается в сторону простоты. Психолог сразу это увидит: инстинктивно Матисс движется от конкретного к абстрактному, к общему»[15]. Когда Самба обратил на это внимание художника, Матисс ответил: «Дело в том, что я двигаюсь туда, куда указывают мне чувства, к экстазу. Только тогда я могу успокоиться». Матисс не хотел, чтобы детали, выражения лиц мужчин, смотревших на рыбу, отвлекали от безмятежного настроения картины.

В «Арабской кофейне» марокканский период Матисса достиг своей кульминации и завершения.