Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

привлекал необычный свет это региона. Его еще более экспансивный согражданин Джон Лайман, другой канадец, пересекавшийся с Матиссом в Париже (он посещал Академию Матисса), много путешествовал по Марокко и Тунису. Он выразился следующим образом: «Вы начинаете лишь понемногу осознавать. Сперва вас это удивляет, потому что вы представляете себе Восток полным ярких красок, но дело вовсе не в этом. Свет на севере Африки полон нюансов, создан из тысячи нежных жемчужных отражений, к которым глаз становится чувствительным лишь через некоторое время»[18].

Он был очень закрытым человеком и почти не оставил личных бумаг. Существуют только два коротких указания на время, которое Моррис провел с Матиссом. Оба из его блокнота для рисования начала 1920-х годов.

Матисс же оставил немного больше о Моррисе, своем bon camarade [37], чьим любимым словом было «gusto»[38][19] и который наполнил красками его дни в Танжере. «Я знал его не только как художника с очень тонким взглядом, которому нравится изображать пейзажи, в очень близких друг к другу оттенках и нежных приглушенных тонах… он был настоящим джентльменом, верным товарищем, весьма остроумным человеком, с прекрасным чувством юмора, – говорил Матисс на выставке в Париже через два года после смерти Морриса. – Все знают о его несчастном пристрастии к виски»[20]. Широко известно, что Матисс придерживался трезвого образа жизни, и в Марокко он пил минеральную воду, пока Моррис тянул свой виски. Последний многим был известен именно своим пристрастием, местные дети даже бегали за ним по Танжеру, голося: «Виски! Виски!»

* * *

Вскоре ливни прекратились, и, слава богу, 18 января установилась хорошая погода и стабильный свет.

В октябре, вскоре после приезда в Танжер, когда все еще стояла засуха, Матисс написал длинное письмо Жоржетте Агютт. Он уже собирался уезжать, несмотря на хороший свет: «Я не знаю, куда поеду, когда покину эту прекрасную страну. Она очень изменилась, в это время года она похожа на сельскую местность в Европе после зимы. Зелень чахлая, как и дома, ни красного, ни красно-коричневого, все уныло и мертво. На многих деревьях совсем нет листьев, долины, холмы землистого цвета, трава кажется мертвой. Нужен долгий период дождей, чтобы вернуть жизнь, придающую Танжеру очарование»[21].

Бури надолго прервали его работу, но едва они стихли, природа предстала обновленной: все вокруг зазеленело, обретя наконец знакомый Матиссу облик. Ему вернулось «очарование», которого, по мнению художника, не хватало до этого. «Мне пришлось снова пережить эти бесконечные ливни, прежде чем я опять открыл для себя весну в Марокко, так очаровавшую меня год назад»[22], – вспоминал он позже. Матисс отменил свое путешествие в Алжир и Тунис и остался в Танжере. Остаток января и февраль оказались для него весьма продуктивными.

В современном искусстве происходили радикальные изменения. В поиске новых форм художники уходили от объемного изображения, находя одновременно более простые и более сложные способы изображения мира. Кубисты делили все их окружающее на геометрические формы. Пикассо и Брак экспериментировали с бумажными коллажами, предлагая иллюзию повседневности на холсте, монтируя вырезки из популярных газет, таких как Le Journal и Le Matin.

Картины Матисса этой зимой также изменились. Изображения становились более плоскими, и если не более символичными, то по крайней мере менее буквальными. Им предшествовало полдюжины важных полотен, много набросков, он был готов к действительно великой картине, которую планировал несколько месяцев. И теперь в новой студии, когда снова установился хороший свет, он наконец смог начать свое грандиозное полотно.

Глава 26

Если выйти из Касбы через южные ворота Баб аль-Асса, перед вами окажутся ступени, круто уводящие вниз, в медину. Эта лестница служит условной границей между двумя кварталами: Амрах, самый густонаселенный квартал в Медине, и Джнан Каптан, где когда-то жил легендарный путешественник XIV века Ибн Баттута, «принц путешественников», за 28 лет путешествий побывавший в Гуанчжоу, Самарканде и Томбукту. Его скромная могила находится там же.

Однажды днем вскоре после приезда в Танжер в свой второй визит Матисс шел по ступенькам. Вдруг он услышал звуки скрипки из кафе. Хотя подобный поступок не соответствовал его обычной манере поведения (Матисс был надменным, но стеснительным), он зашел внутрь, взял скрипку и смычок из конского волоса у скрипача и начал играть. В детстве он освоил этот инструмент и позже вновь к нему вернулся. «Любопытство подтолкнуло меня зайти посмотреть на музыканта, и чтобы удивить его, я взял инструмент и очаровал все кафе. Там было пять или шесть человек»[1], – писал он жене, находившейся на тот момент во Франции. «Я играл очень хорошо, – добавлял с ноткой гордости. – Все мои чувства были возбуждены после рабочей сессии, которая только что закончилась, была середина дня, и я неплохо звучал».

Это традиционное «мавританское» или «арабское» кафе не имело ничего общего с «современными кафе со столами и стульями», подчеркивал Пол Боулз в 1950-х годах. «На заднем дворе почти каждого такого заведения есть открытое пространство, покрытое ковриками из тростника, обычно чуть выше уровня пола. Чтобы зайти в эту часть комнаты, необходимо снять обувь. Здесь мужчины сидят с поджатыми под себя ногами и довольно часто, несмотря на неофициальный запрет, достают трубки с китом и курят их, как и раньше»[2], – пишет американский романист. Будучи чужаком, он особенно хорошо подмечает нравы и культурные особенности города. Боулз впервые побывал в Танжере в 1931 году по совету Гертруды Стайн (она естественно посоветовала ему «Отель Вилла де Франс»). Он жил в городе с 1947-го до самой своей смерти в 1999‐м. «Эти кафе как закрытые мужские клубы, – писал он. – Мужчины посещают одно и то же кафе из года в год. Часто они приносят с собой еду, иногда растягиваются на ковриках и спят. Кафе, в которое ходит мужчина, это его почтовый адрес. Скорее, чем использовать свой дом, где всегда есть женщины, он будет использовать кафе для поддержания социальных связей… Именно здесь рассказывают бесконечные истории и сложные анекдоты, которые так нравятся мусульманам и где обычный человек чувствует себя самым счастливым и раскованным».

Хотя эти постоянные клиенты с подозрением посматривали на чужаков, заходивших в кафе, именно здесь, как отмечал в другом месте Боулз, «иностранец также может почувствовать сам пульс жизни в стране. Нигде больше ему не удастся наблюдать за группой людей, долго и постоянно занимающихся повседневными делами, общающихся друг с другом. Нигде больше он не сможет так глубоко ощутить ритм их существования, чтобы в какой-то миг вдруг оказаться сопричастным их иному чувству времени. А ведь именно то, как эти люди воспринимают время, необходимо осознать, чтобы понять их отношения и поведение»[3].

Боулз будто писал об опыте Матисса. Постоянные посетители были ему рады[4], и он часто заходил в кафе после работы в районе