Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

о том, чтобы судить и ограничивать фантазию и пристально вглядываться в свет, ни во что другое, кроме света». Аполлинер считал, что хотя Матисс «упрощал» свои картины, убирал все лишнее, оно «не становилось от этого менее роскошным».

О «Входе в Касбу» Луи Восель, известный тем, что изобрел термины «фовизм» и «кубизм», писал: «Мое главное возражение всему этому в том, что тема картины – это свет, тогда как три четверти картин Матисса – упражнения по работе с цветом. У Матисса глаз на такие вещи»[5]. Оксфордский профессор Алистер Райт писал, что тут, скорее всего, присутствует отсылка к знаменитому высказыванию Сезанна о Моне: «Только глаз, но боже, какой глаз!»

«Посмотрите! – писал Самба в литературном журнале Cahiers d’aujourd’hui о выставке. – Друг или враг, вы узнаете картину Матисса с первого взгляда. Она ни на что не похожа, на ней будто стоит его печать. Она принадлежит только ему. Это оригинал!»[6] Матисс, как писал Самба, «очень оригинален», что ему легко дается: «Он оригинален, хотя не пытается таковым быть».

Камуэн, побывавший с Матиссом в Танжере и хорошо знавший его работы, соглашался. Он только прибыл в Марсель из Танжера и отправил другу письмо, в котором сожалеет, что не смог посетить выставку: «Я думаю, что ты хорошо поработал и что все твои старания сошлись в интерьере “Арабской кофейни” и в рифах… надеюсь, ты наконец доволен»[7].

* * *

«Арабская кофейня» была самой смелой, самой большой, самой впечатляющей картиной на выставке, но ее не удалось продать.

В марте перед открытием выставки Матисс пытался соблазнить Фенеона из Бернхейм-Жён «Арабской кофейней» и «Сидящим рифом». «Мы отказываемся от них, потому что из-за их размера с ними трудно работать»[8], – ответил Фенеон. В апреле Матисс написал Щукину об «Арабской кофейне» и предложил ему картину, а Морозову в середине того же месяца – все еще не проданного «Рифа». Щукин обещал посмотреть ее в июле. Чуть позже, в мае, Матисс написал Морозову, приложив хвалебную статью Самба, которую считал «лучшей из всего, что было написано о нем»[9]. Но Морозов отказался.

Пришлось привлечь мадам Матисс, чтобы наконец продать «Арабскую кофейню». Она лично показала ее Щукину во время его летнего визита в Исси, когда мужа не было дома. Русский покровитель решил ее купить, заплатив 10 000 франков[10].

«Арабская кофейня» отправилась в Москву вместе с другими важными полотнами из Марокко. Во Франции остались только «Вид на бухту Танжера» и «Маленькая мулатка». Они были в коллекции Жоржетты Агютт и Марселя Самба, а сейчас хранятся в музее Гренобля. Также осталась «Корзина с апельсинами» в личной коллекции Пикассо, сейчас она находится в музее Пикассо в Париже.

В Москве Щукин повесил «Арабскую кофейню» отдельно от остальной коллекции Матисса, в личной гардеробной.

«И действительно, по мере того как вы вглядываетесь в эту Арабскую кофейню, – писал Самба в своем эссе, – вы проникаетесь умиротворенным ощущением дремотной созерцательности»[11].

Щукин воспринял совет Самба буквально. «Эту картину я люблю больше всех остальных, – писал он Матиссу, – и смотрю на нее каждый день по крайней мере в течение часа»[12]. Полотно стало средством успокоения для человека, переживающего семейную трагедию.

Матисса безусловно радовало такое отношение к его работе. Он верил, что его картины должны «быть прочувствованными, им нужно полностью отдаваться»[13], а не просто бросать взгляд на полотна, висящие на стене. В этом его картины обладали той же мощью, что и лучшие иконы.

Глава 28

Как только завершилась выставка в Бернхейм-Жён, Матисс снова принялся за работу. В Исси-ле-Мулино он вернулся к расписанию, установленному в Танжере. Каждый день он ездил верхом, ел простую пищу и рано ложился спать. Он арендовал лошадь, которую поселил в конюшне, устроенной в одном из зданий на территории поместья. Таким образом, он мог переодеваться в костюм для верховой езды и выезжать сразу после окончания рабочих сессий.

Этим летом он возобновил дружбу с Пикассо. Оба отправили открытки Гертруде Стайн в конце августа 1913 года, где сообщали, что вместе ездят верхом в лесах около Исси. Это был довольно прозрачный намек для Стайн, что Матисс снова в строю авангарда.

Так же как Коллиур позволил Матиссу дистанцироваться, чтобы добиться прорыва с фовизмом, Танжер позволил ему найти собственный путь в ситуации всеподавляющего влияния кубизма и нависающей над ним тени Пикассо. Он долго добивался роскошной простоты «Арабской кофейни» и теперь, слегка сменив направление, двигался вперед, исследуя новое в искусстве. Тем летом Матисс работал в теплой студии (поэтому он носил летний хлопковый костюм), где двери открывались в сад, всюду летали мухи, а собаки развалившись лежали в ногах у художника. Тогда же он и написал две самых важных картины в своей карьере.

Однако они давались ему нелегко. Как всегда, работа была постоянной борьбой. В середине сентября он писал Камуэну: «Я давно хотел тебе написать, но был занят работой, поэтому не мог даже приступить к письму. Когда у меня есть время, мне не приходит в голову ни одной идеи, ты знаешь эту болезнь. Теперь я устал, и мне нужно очистить сознание от всех тревог»[1]. Хотя, как он говорил, этим летом он писал небольшое количество полотен, он продвинулся в работе с «Купальщицами у реки», «Портретом жены художника» и барельефной скульптурой «Стоящая спиной к зрителю II». Он сожалел, что все еще не может начать большое полотно танжерского пляжа, которое он планировал. Его художник так никогда и не напишет. Однако он полагал, что движется вперед, хоть и медленно: «Я думаю, что я все-таки продвинулся вперед, а это всегда тяжело».

Монументальная работа «Купальщицы у реки» (см. изобр. 28) изначально была задумана, чтобы сопровождать «Танец» и «Музыку» в доме Щукина в Москве. Но он быстро ее забросил. Ему пришло вдохновение – сцена, которую он видел в Танжере, побудила его вернуться к масштабному полотну размером 260 на 392 см. На четырех вертикальных полосах четыре безликие фигуры стоят среди листвы у реки. Изначально на картине был изображен водопад, затем голубая река. В итоге Матисс превратил реку, о которой говорится в названии, в толстую черную полосу с белой змеей, ползущей по ней, как змей в Эдемском саду. Изображенное на картине кажется одновременно современным и древним, мирно пасторальным и наполненным напряжением. Однако Матисс не был полностью удовлетворен ей тем летом, поэтому вернулся к ней через несколько лет. Когда в 1953 году ее приобрел институт искусства Чикаго, Матисс сказал, что считает ее одной из пяти самых главных картин в его карьере.

* * *

Матисс провел большую часть лета и начало осени 1913 года в работе над более личной картиной – «Портрет жены художника». Амели немного неуклюже сидит на садовом стуле,