Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

реки замерзли. Даже Прованс кое-где засыпало снегом. В Париже температура опустилась ниже -10 °C. Скульптуры в городских садах покрылись льдом. Мощные штормы бушевали по всей стране в феврале, март был необычайно влажным и дождливым, а в мае редкие снегопады все еще случались на возвышенной местности. В июне столица столкнулась с худшими грозами за 50 лет: вода хлестала из переполненной канализации, происходили обвалы. Взорвался газопровод, затопило подвалы, а на тротуарах вдоль Сены образовались огромные ямы, в которых погибли 11 человек.

Укрывшись в своей новой студии, пока бушевала непогода, полный энергии, Матисс создал около дюжины значимых полотен всего за шесть месяцев. Его окна выходили на Сите, остров в сердце древнего Парижа. Он раз за разом писал вид из окна на реку и всем известный фасад Нотр-Дама с двумя башнями, главный символ французских традиций. Переосмыслив свой подход к классическим сюжетам, он продолжал борьбу против французской Академии, так бурно начавшуюся с фовистской атаки цветом в 1905 году.

Той весной он вернулся к теме золотых рыбок и написал одну из своих самых известных, хрестоматийных работ – «Интерьер с аквариумом и красной рыбкой» (Les poissons rouges). Это сложное и великолепное рассуждение о внутреннем и внешнем пространстве. В комнате, наполненной голубоватым светом, в большом цилиндрическом аквариуме на маленьком столе плавает пара оранжевых рыбок. Из окна открывается вид на старый город, он сияет в угасающем свете дня. Люди идут через Пти-пон. Длинные побеги растения выгибаются аркой будто прямо через окно. Это мир Матисса в миниатюре, отделенный от города ниже стеклом, в ловушке неподвижности его собственной комнаты, похожей на аквариум.

Он написал ее для Щукина. Также для своего русского покровителя он закончил «Женщину на высоком табурете», портрет сидящей Жермены Рейналь, жены поэта и критика Мориса Рейналя. На заднем плане – плоские геометрические формы довольно тяжелых оттенков серого.

Ни Матисс, ни Щукин не знали, что это будут две последние картины, которые художник напишет для своего верного патрона, хотя они так никогда до него и не доедут.

* * *

В это время в Париже на Монмартре Шарль Камуэн опять страдал от творческого кризиса. Когда он был в Танжере с Матиссом и Амели, его дела, кажется, поправились. Но стоило ему вернуться во Францию, вернулись и сомнения. «Я ощущаю все свое ничтожество и возвращаюсь к моей скромной работе, говорю себе, что в конце концов нет незначительных профессионалов (я не шучу)»[1], – писал он Матиссу в прошлом ноябре, пока все еще находился на юге Франции. Кроме того, он все еще страдал из-за отношений с Эмили Шарми. Перед возвращением в Париж он говорил Матиссу, что его чувства к ней еще не прошли.

В Париже, в его студии на Монмартре, поздним вечером в середине июня он начал извлекать картины из рам перочинным ножом, а затем резать их большим ножом и ножницами. Камуэн изрезал почти все, что смог найти. Сотни разноцветных обрывков покрывали пол студии. Он собрал их, отнес на улицу и распихал по урнам на улице Лепик.

Позже Камуэн описывал эту драматическую сцену очень буднично, утверждая, что руководствовался только художественными мотивами: «Вернувшись из Танжера, я уничтожил 80 картин, более меня не удовлетворявших. Во время поездки в Марокко и благодаря общению с Матиссом мой взгляд на искусство очень изменился»[2].

Однако ему не удалось так просто избавиться от прошлого, даже такая экстремальная мера не помогла забыть, что было до Марокко. Старьевщик собрал обрывки и продал их священнику на блошином рынке. Так началось их путешествие: они сменили нескольких хозяев и многократно сшивались – то искусной рукой, то менее умелой. Поэт, писатель и искусствовед Франсис Карко приобрел ряд произведений и велел их сшить заново на новом холсте. В 1925 году он решил продать некоторые из полотен, и Камуэн подал в суд, пытаясь это предотвратить. Дело Камуэна против Карко стало важным ранним судебным прецедентом во французском праве в области le droit de divulgation, морального права художников и авторов контролировать время и обстоятельства обнародования их произведений. После длительного судебного разбирательства и вынесения окончательного приговора в 1931 году четыре из перешитых полотен были сожжены в присутствии судебных приставов в печи Гран-Пале, где Камуэн (и Матисс) впервые привлекли к себе внимание публики четверть века назад.

* * *

Но шум Парижа быстро смолк летом 1914 года, и период, позже названный La Belle Époque (Прекрасная эпоха), резко закончился – Европу захватила Первая мировая война. На континент обрушилась волна ужасающего насилия.

По всему городу развешивались плакаты о мобилизации, и многие художники из разных стран сменили кисти на винтовки, а рабочие халаты на военную форму. Камуэна сначала отправили в Вогезы на Западный фронт в качестве санитара, а затем рисовать километры камуфляжных полотен. Брак стал офицером и отправился на передовую в Сомм. Дерен пошел на фронт на следующий день после начала общей мобилизации и провел годы в артиллерии. Жан Пюи служил в армии. Фернан Леже стал санитаром, Оскар Кокошка служил в кавалерии, Макс Бекман был медиком, а Отто Дикс – пулеметчиком. Жан Кокто вступил в ряды Красного креста и стал водителем скорой помощи. Джорджо де Кирико уехал в Италию, где пошел добровольцем, но его признали негодным к службе и отправили работать в госпиталь. Аполлинер, по национальности итальянец, так хотел сражаться за свою любимую Францию, что занялся получением французского гражданства, прошел обучение и присоединился к артиллерийскому подразделению, сражаясь в окопах на Западном фронте.

Пикассо и Хуана Гриса из нейтральной Испании не призвали на фронт. Ожидая падения спроса на свои работы и закрытия галереи Канвейлера, Пикассо ринулся в Париж из Авиньона[3], чтобы забрать все деньги из банка. Но вместо того, чтобы вернуться домой в Испанию, он снова поехал в Авиньон. Модильяни с запущенным туберкулезом не призвали[4], но он потерял возможность получать ежемесячное содержание от семьи в Италии. Без поставок камня для скульптур он вернулся к наброскам друзей в парижских кафе, изображая их на абстрактном фоне, часто с закрытыми глазами.

Хотя Матиссу уже было 44 года, художник очень хотел пойти добровольцем и даже купил себе армейские ботинки. Ему отказали, он не прошел медицинскую проверку из-за слабого сердца. Раздавленные этой новостью, они с Марке (которому тоже было почти 40) обратились к Самба, назначенному министром общественных работ во французском правительстве. «Дерен, Брак, Камуэн, Пюи на фронте рискуют своей шкурой, – объяснял раздраженный Матисс Самба. – Довольно мы отсиживались… чем можем мы служить стране?»[5]

Ответ Самба был лаконичным и однозначным: «Продолжая хорошо писать, что вы и делаете».

* * *

Проведя август 1914 года в Исси-ле-Мулино, Матисс и Амели эвакуировали детей на юго-запад страны к ее семье в Тулузу, а затем вместе отправились в Коллиур, куда