Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

остался лежать на поле боя. На следующий день его спасли и отвезли в госпиталь, где ему просверлили дыру в черепе, что вызвало временную слепоту и кому. Брак вернулся к мольберту только в 1918-м. Аполлинер тоже получил ранение в голову. Ослабленный войной поэт и сторонник авангарда умер от гриппа в ноябре 1918 года, всего через два дня после перемирия.

Юный Андре Массон, получивший в 16 лет гран-при Академии за свою картину, пошел служить в пехоту и сражался в битве при Сомме. Массон, позже ставший важной фигурой в движении сюрреализма, получил серьезные ранения в грудь, долго восстанавливался в военном госпитале, затем еще какое-то время лечился от контузии. Андре Бретон видел своими глазами контуженных пациентов. Только что выпустившийся с медицинского факультета, Бретон был против войны, поэтому он работал в неврологическом отделении в госпитале в Нанте. Этот опыт стал фундаментальным в развитии сюрреализма, одним из создателей которого он будет.

Последствия войны коснулись каждого. Австралийка Хильда Рикс, только вернувшись в Этапль, к югу от Кале, после второго зимнего визита в Танжер, как началась война. Ее вместе с матерью и сестрой Лизой тут же эвакуировали в Лондон. Когда они переплывали через Ла-Манш, ее мать подхватила тиф и сразу с корабля отправилась в госпиталь. Она так и не оправилась после болезни и скончалась весной 1916 года. Лиза тоже заболела тифом и умерла в сентябре 1914 года.

В это время Рикс почти ничего не писала. В следующем году, в сентябре, она встретила майора, расквартированного в Этапле (согласно семейной легенде, он увидел несколько картин, которые она оставила в студии, и нашел ее в Лондоне). Он был ранен при Галиполли и приехал в Лондон, чтобы получить орден в Букингемском дворце. Рикс его сопровождала. Через три дня они поженились. Еще через три дня ее (теперь) муж вернулся на Западный фронт, где вскоре был застрелен. У нее осталось мало воспоминаний о нем, разве что набросок, который она сделала за день до его отправления на фронт. Разбитая тридцатидвухлетняя Рикс писала в дневнике, что потеряла волю к жизни, и нарисовала несколько мрачных, темных картин, так контрастирующих с яркими и радостными работами, недавно написанными в Танжере. Весной 1918 года она уплыла домой в Австралию.

В последние годы Рикс стала иконой австралийского искусства ХХ века. Она была одной из немногих – возможно, единственной женщиной, – из этой страны, кто играл важную роль в художественной жизни Парижа в те дни перед Первой мировой войной, когда он считался мировой столицей искусства. Успех пришел благодаря работам, созданным в Танжере, в толпах Гран-Сокко, во время зим проведенных в «Отель Вилла де Франс». И прежде всего благодаря тому самому первому визиту, который выпал на время пребывания там Матисса.

* * *

С «Марокканцами» Матисс достиг определенного рубежа, подвел итог насыщенному и плодовитому периоду творчества. Вскоре он собирал все материалы в студии, чтобы отправиться на юг.

«Париж – это город, в который люди приезжают полные восторга, но покидают без разочарования»[10], – писал Малькольм Коули, американский писатель, издатель и представитель «потерянного поколения» Парижа. Творческие цели приводили Матисса в столицу не единожды: первый раз – из северных провинций как многообещающего художника, второй же стал его художественным возвращением – на этот раз из пригорода. Осенью же 1917 года художник покинул Париж, чтобы избежать лишений в военное время, а также, возможно, из-за чувства вины, что он не сражается за страну. Ему об этом напоминали постоянные бомбардировки, солдаты то возвращающиеся, то отправляющиеся на фронт, линия которого иногда была так близко, что они могли доехать до зоны боевых действий на такси. Напоминали об этом и раненые, заполнившие улицы города, и темные пятна, выделявшиеся на бледно-голубом небе на восходе: самолеты, охранявшие французскую столицу. Кроме того, художнику, вероятно, предстояла очередная холодная зима в студии – тем более что с углем были перебои, а ему на тот момент было почти 48 лет.

Матисс жаждал света и цветов Средиземноморья, но война все еще бушевала, и Танжер оставался недосягаем. Поэтому он отправился на юг Франции.

Глава 31

Матисс переехал в Ниццу в середине декабря 1917 года. Он снял комнату в «Отель Бо Риваж», расположенном у широкой набережной. Однако он сразу же столкнулся, как и в первую зиму в Танжере, с неожиданными дождями, продолжавшимися целый месяц. «Дождь не прекращается. Я вынужден работать в мрачном номере гостиницы, пишу свой зонтик, стоящий в ведре с помоями»[1], – вспоминал позже Матисс. Он устал, его терпение было уже на исходе – в итоге он собрал вещи, чтобы вернуться в Париж: «Наконец, я решил уехать. Но на следующий день ветер прогнал облака, погода стала прекрасной. Я решил не уезжать из Ниццы». Все изменилось. Как писал его современник Марсель Пруст несколькими годами позже в романе «Сторона Германтов»: «А ведь для того, чтобы обновить весь мир и нас самих, достаточно измениться погоде»[2].

Вскоре Матисс уже превозносил свет в Ницце в письме Камуэну: «Какой мягкий нежный свет несмотря на его яркость!.. Он как будто серебристый. Все предметы, которых он касается, становятся очень яркими, например зелень, – рассказывал он своему старому другу весной, почти теми же словами, которыми он описывал свет Танжера. – Я часто терпел неудачи. Написав это, я осматриваюсь вокруг себя в комнате, где висит моя мазня, и в некоторых случаях мне кажется, что у меня получилось, но я пока не уверен»[3].

Свет был самым главным для Матисса. Он задает тон его картинам и диктует, куда ему ехать, где ему жить. Со временем Париж сделался лишь местом кратких наездов, Ницца же оставалась его домом до конца дней.

* * *

За четыре с половиной года между возвращением из второй зимней поездки в Марокко и отъездом в Ниццу Матисс создал самые абстрактные и геометричные работы во всей своей карьере: полотна, отягощенные черным, серым, написанные в приглушенных тонах. Но этот период подошел к концу. Устроившись в Ницце, Матисс отказался от этих строгих образов, приглушенных цветов и угловатых форм. Абстракция, которая начала проникать в его работы, полностью исчезла. «Стремление к ритмичной абстракции боролось с моим естественным, врожденным желанием использовать богатые, теплые, щедрые цвета и формы, в которых изгибы арабесок стали, в конечном счете, превалировать»[4], – объяснял Матисс позже. Его яркие довоенные цвета вернулись, узоры покрывали его полотна. Когда он вернулся к небольшим работам с изображением натуры, была создана первая одалиска.

«Одалиски стали плодом радостной ностальгии, милой, живой мечты. Почти экстатического, очаровавшего меня опыта тех дней и ночей в волшебном климате Марокко, – объяснял Матисс в 1951 году. – Я почувствовал непреодолимое желание выразить этот экстаз, эту божественную безмятежность, в ритмичном