Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

Коллиур, живописная рыбацкая деревня на склоне, окруженная холмами с виноградниками, стенами сухой кладки и оливковыми деревьями. Она находится на юге Франции рядом с испанской границей, где Пиренеи спускаются к Средиземному морю. Это место стало особенным в творческой биографии Матисса. Именно здесь десять лет назад он писал свои самые радикальные фовистские работы.

Теперь его палитра сильно изменилась. Он отказался от слишком ярких цветов и написал «Французское окно в Коллиуре» (фр. Porte-fenêtre à Collioure), темное, абстрактное полотно (см. изобр. 29). Огромную вертикальную черную бездну обрамляют три панели: слева – мягкая голубоватая, с белым и серым, изрезанная черными метками, справа – серая, а ближе к краю холста – сияющая бирюзовая полоса, от которой льется почти жутковатый свет. Картина находится в галерее на пятом этаже Центра Помпиду. Луи Арагон описал ее как «самое загадочное из всех когда-либо написанных полотен»[6].

В Коллиуре летом 1905 года Матисс написал свое революционное «Открытое окно в Коллиуре», упиваясь ослепительными, пьянящими красками. Это же трезвое мрачное полотно, написанное десятилетием позже, радикально отличается от предыдущего. Тот же вид из того же окна. Исследование с помощью рентгена[7] показало, что он изначально написал декоративный балкон и пейзаж на центральной черной панели. Но мир Матисса изменился. Его родной город одним из первых захватили немцы во Франции, его старший брат и мать оказались в ловушке на оккупированной территории. Родной регион стал огромным полем боя.

Вместо блестящего сияющего моря из окна в Коллиуре теперь можно увидеть только черное ничто. Молчание и тьму бездны.

Ему казалось, что картина еще не окончена, и до того, как он вернулся с ней в Париж в конце октября, она так и не была подписана.

В студии у причала Сан-Мишель Матисс тоже не закончит «Французское окно в Коллиуре». Полотно так и останется не подписанным.

Сейчас эта картина считается предшественницей американского абстракционизма. Эд Рейнхардт превозносил ее, называя одним из главных событий в мире искусства за 1914 год[8]. Хотя так можно было сказать только в ретроспективе. Матисс нигде не выставлял картину ни в тот год, ни позже. После смерти Матисса в 1954-м поврежденная картина была обнаружена, отреставрирована и впервые показана на выставке в Лос-Анджелесе в 1966 году. Ее влияние на поколение художников сложно переоценить. Для Ричарда Дибенкорна увидеть ее на выставке в Калифорнии стало откровением. «Вне всяких сомнений, поворотным пунктом в творчестве Дибенкорна»[9], – писал критик Роберт Хьюз. Этот опыт привел к написанию калифорнийским художником знаменитой серии «Океан парк» (Ocean park) («несомненно, – согласно Хьюзу, – одна из самых выдающихся пейзажных медитаций в живописи со времен “Водяных лилий” Моне»). Когда Рейнхарт, Дибенкорн и другие увидели картину в 60-е годы, она все еще казалась до дерзости радикальной и, что поразительно, полвека спустя как Матисс ее написал.

* * *

Но стоило ему вернуться в Париж из Коллиура, работа Матисса фактически прекратилась. Из студии он временами слышал отдаленный грохот артобстрела. Мать и брат остались в ловушке между линиями фронта, старшего сына Жана скоро призовут на службу, и военные забрали виллу в Исси-ле-Мулино для французских офицеров, которые пробудут там до весны.

Рынок живописи сильно сократился. Арт-дилеры покинули Париж, галереи были разрушены, музеи закрыты, два ежегодных салона отменены (Гран-Пале заняли военные, он стал госпиталем). Художники лишились мест для выставок и возможности получать деньги от клиентов, покровителей и семей.

В городе царили бедность и уныние. Уличные фонари едва горели, витрины были обклеены, чтобы защитить их от взрывов, угля для выработки электричества не хватало. В Париже наступил дефицит продовольствия, поэтому ввели ограничения, расходы на жизнь возросли многократно. Уголь стало почти невозможно достать, даже для отопления домов, не говоря уже о студии художника. Снег лежал на бульварах, некому было его убирать. Так как фонари почти не работали, Париж, будто небольшую деревушку, теперь освещала только луна.

Матисс пытался работать. Он с нетерпением ждал новостей о семье, оставшейся за линией фронта, и друзьях с полей сражений. «Мы с Марке вернулись к работе, я переписываю Les Poissons rouges [«Красных рыб»], стараясь обращать внимание на палитру и соблюдать (красно-коричневую гармонию). Марке заканчивает прошлогоднее полотно. Я делаю много гравюр»[10], – писал он Камуэну в декабре 1914 года. Средства с продажи гравюр пошли Обществу военных заключенных: «Нравится вам это или нет, нельзя весь день сидеть и ждать новостей».

Матисс приложил к письму набросок – автопортрет художника, сидящего на стуле с палитрой в руке. Рядом стоит столик с огромным аквариумом и растением в горшке. В финальной версии «Золотых рыбок и палитры» (Poissons rouges et palette) сам художник почти исчез. Виден лишь большой палец, продетый в палитру. Отсутствие вида на город внизу отражает чувство отчужденности, охватившее Матисса. Ни одного проблеска ярко-золотого света, ни одного человека. В своей студии в центре Парижа художник оказался полностью отрезанным от мира. Черные грани, острые углы, почти полное отсутствие плавных линий создают впечатление, что он пытался привести мысли в порядок перед лицом бессмысленной войны. Здесь нет радостных красок, соблазнительных изгибов, в целом веселого настроения, свойственных оригиналу: «Красным рыбам» 1912 года, которую, как он писал Камуэну, он «переписывал». Это самая драматичная из его картин с золотыми рыбками.

Это также одна из самых личных работ художника. «Я рассматривал картину 20 раз, – напишет Андре Бретон через десять лет, называя полотно одним из трех-четырех самых главных для модернизма. – В ней действительно есть одновременно и неслыханная свобода, и ум, и проницательность, и дерзость. Новые формы, наполнение каждого предмета жизнью самого художника, волшебные цвета, в ней есть всё… Я уверен, что Матисс никогда ни в одну картину не вкладывал столько себя»[11]. Она действительно вызывает подобные чувства, несмотря на то что на ней изображен лишь большой палец художника.

Глава 30

Осенью 1915 года, не писав почти год, сосредоточившись на выживании семьи, Матисс снова вернулся к теме, связанной с Марокко. Сама идея была не новой. Задуманная еще в Танжере картина «Марокканцы» (см. изобр. 27) очень долго зрела в его воображении. Он отправил ее набросок жене из «Отеля Вилла де Франс» 25 октября 1912 года, через пару недель после прибытия в Танжер во время своего второго путешествия. Вернувшись в Исси-ле-Мулино в 1913 году, он натянул холст для картины, но больше почти ничего не сделал. Два года спустя он расширил композицию и наконец приступил к полноценной работе.

«Я снова приступил к полотну такого же размера, это воспоминание из Марокко, терраса кафе с людьми, томно, лениво болтающими под конец дня, – писал он в 1915 году Камуэну, служившему на западном фронте. – Внизу можно разглядеть маленький белый марабут, [но] ты мало что поймешь по наброску. Эта