Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

который кажется очень неудобным. На ней модный серо-синий костюм, на плечах оранжевый шарф и изящная шляпка-ток с перьями страуса. На это ушло около ста сеансов в саду в Исси. Взглянув на холст, Амели чуть не заплакала, когда увидела, что ее лицо превратилось в маску цвета серого мела – с черными глазами, тонкими дугами бровей и напряженным выражением, ничего не говорящем о натурщице. Вместе с более ранней «Женщиной в шляпе» и «Мадам Матисс» («Зеленая полоса»), это был один из самых важных портретов, написанных с нее. Он также стал последним. Картина разрушила их рабочие отношения. Она больше никогда ему не позировала.

Щукин увидел неоконченную картину на мольберте. Хотя изначально он заказал «Купальщиц у реки», он купил «Портрет жены художника», как только Матисс окончил его в конце октября. Это полотно странным образом напоминало другое в коллекции Щукина – «Даму в голубом» Сезанна, приобретенную у галереи Воллара в начале 1909 года (Матисс видел ее, когда жил у Щукина в Москве). На картине Сезанна в напряженной, застывшей позе натурщицы, одетой в элегантное голубое платье и шляпку в цвет, явно читается грусть, но она сохраняет достоинство. На обеих работах лица женщин опущены вниз, что привлекает внимание зрителя к их модным нарядам. У Сезанна это синий треугольник, у Матисса бирюзовый квадрат, обрамленный острым воротником.

На Осенний салон 1913 года Матисс представил только этот портрет жены, поданный в последний момент. Он мало выставлялся на предыдущих салонах, его все еще одолевали сомнения.

Восемью годами ранее, на ежегодном Салоне, Матисс представил свою «Женщину в шляпе». Ее осудили и высмеяли. С тех пор кубизм подготовил зрителей к новому портрету Амели.

«Этот портрет женщины – это то, что живопись произвела самого сладострастного в течение весьма долгого времени»[2], – так Аполлинер начинал свой отзыв о Салоне. Вместе с «Женщиной в шляпе» он восхвалял эти работы, называя их «шедеврами художника». Аполлинер был как никогда щедр на похвалу: «Чувственность колорита здесь доведена до предела, и экстерьерные достоинства этой интерьерной живописи столь интенсивные и столь особенные, что становится понятно – этот художник занимает сегодня такое положение, что его живопись стоит особняком по отношению к живописи своего времени, и что он не смог бы создать свою школу живописи». «Чувственность» – довольно странный выбор слова, ведь на портрете присутствует все, кроме нее. Другой отзыв о Салоне Аполлинер закончил такой фразой: «Если есть шедевр в Осеннем Салоне, он находится здесь, а не где-нибудь еще»[3].

Молодой Андре Бретон[4], который десятилетием позже станет зачинателем движения сюрреализма, тоже был очень впечатлен. Позже он вспоминал влияние, которое картина оказала как на него, так и на его товарища по сюрреализму Луи Арагона. Даже Пикассо был поражен, когда увидел картину на мольберте во время визита в Исси-ле-Мулино. Вероятно, в ответ Пикассо создал свой поздний кубистский шедевр «Женщина в сорочке, сидящая в кресле (Ева)». На нем женщина сидит в бархатистом фиолетовом кресле и держит газету в поднятой руке.

«Я видел Осенний салон и не нашел на нем ничего нового, – писал Матисс Камуэну в Марсель. – Кубисты были так разрозненны, что остались почти незамеченными»[5]. Это утверждение не совсем соответствовало истине. Кубизм все еще оставался самым влиятельным направлением в современном искусстве и доминировал на Салоне.

Однако «Портрет жены художника» вернул Матисса на передовую авангардного искусства.

Несмотря на успех, который его картина имела на Салоне, Матисс не был доволен. «Правда в том, что Изобразительное искусство, – он писал с большой буквы, – вещь крайне разочаровывающая, – сетовал он в письме своему дорогому другу Камуэну в ноябре 1913 года, пока Салон еще шел. – Кстати, моя картина (портрет моей жены) пользуется определенным успехом среди передовых. Но меня она совсем не удовлетворяет, это начало многотрудного усилия»[6].

Как только Салон закончился, главная картина отправилась в Москву, чтобы присоединиться к большой коллекции Щукина. Она стала 37-й и последней картиной Матисса[7], оказавшейся в его роскошном доме.

* * *

С приходом осени свет в Исси-ле-Мулино был уже не таким ярким, дни стали короче, в студии похолодало, а над головой собирались тучи. Камуэн все еще был в Марселе, где Матисс посоветовал ему и оставаться, а не возвращаться в Париж, утверждая, что «в это время это будет эквивалентом полусамоубийству»[8]. Солнце подолгу не выходит, писал Матисс: «Всю прошлую неделю небо было серым и тяжелым, и от этого ненавидишь жизнь. Я не работал уже по крайней мере недели две, и чтобы не впасть в депрессию, сел за работу вчера, в воскресенье. Я нанял модель и написал обнаженную натуру. Этим утром была вторая сессия, и я начал переживать». Он работал медленно.

Он прикладывал немало усилий. Он переживал.

Матисс собирался ехать в Танжер третью зиму подряд. Однако в этот раз он не чувствовал особого воодушевления. Он колебался: возвратиться в Марокко или продолжить работу во Франции. «У меня не было особого энтузиазма, – рассказывал он позже швейцарскому критику Пьеру Куртиону, – я заранее представлял себе, что будет дальше: я приезжаю в Танжер, устраиваюсь там, меня встречают те же пейзажи. Я не хотел ехать, но и не представлял, куда еще отправиться»[9].

Поездка в уже знакомый Танжер не привлекала Матисса, но отправляться в неизвестное место ему хотелось еще меньше. После двухнедельного путешествия в Алжир в 1906 году он писал Анри Мангину: «Как художник, я увидел много всего интересного, но, конечно, я пробыл здесь слишком мало. Оазис Бискра очень красив, но я знаю, что нужно провести в этих странах несколько лет, чтобы извлечь что-то новое, нельзя просто взять собственную палитру и технику и применить их здесь»[10]. Тогда его техникой был яркий фовизм со вспышками насыщенного цвета и дерзкими мазками.

При этом две поездки Матисса в Марокко были невероятно продуктивными, и ему удалось «извлечь что-то новое» для своих картин довольно быстро. Всего за пару недель, месяцев, не «несколько лет». Особенно во вторую поездку, когда он не только остановился в том же городе и той же гостинице, но и в том же номере, с той же кроватью и тем же видом из окна.

Если бы он вернулся в Танжер, то, по крайней мере, мог сразу приступить к работе. Место было ему уже знакомо, хоть ему бы и пришлось отказаться от домашнего распорядка.

Однако он сомневался, подумывал арендовать студию в Париже. «Ты, возможно, удивишься, но я строю планы по переезду в Париж и думаю об аренде студии на Монпарнасе, – писал он Камуэну в ноябре. – Судя по тому, что моя работа сейчас требует концентрации. Это путешествие, смена климата и новые впечатления (и новые виды, которые всегда сразу кажутся очень живописными) могут рассеять мое внимание. Так что мне