Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

цветами. Постоянная бессонница все еще мешала ему жить. И хотя благодаря вмешательству хирургов ему удалось побороть рак кишечника, мышцы живота ослабели, и теперь он мог стоять на ногах всего несколько часов в день. Большую часть времени он проводил в трех комнатах своих апартаментов с видом на Ниццу, лежа или сидя на узкой кровати. Однако болезнь не помешала его позднему творческому расцвету – он по-прежнему оставался продуктивен. Он говорил Марке, что ему была дана «вторая жизнь»[2].

Художник работал на специально сделанном для него передвижном столике, который можно было поднимать, как мольберт, над кроватью. Он почти постоянно делал наброски – птицы, цветы, фрукты, ракушки, лица[3]. Рука быстро двигалась над бумагой, даже пока он разговаривал с посетителями. Для более крупных рисунков он использовал длинный бамбуковый шест с куском угля или карандашом, прикрепленным к концу. Он рисовал на бумаге, висевшей на стене. Также много вырезал, мастерски управляя большими ножницами, создавая плавные формы. Помощники вешали плотные листы, выкрашенные гуашью, чтобы он мог изучать их, пока приводил в баланс их формы и оттенки, достраивая композицию. Сохранившиеся листы усеяны следами от булавок – они выдают, как усердно помощники передвигали их, покуда не сложилась окончательная композиция. В начале лета 1951 года, после нескольких лет, он закончил выразительную капеллу монастыря в Вансе.

На медной вывеске двери его квартиры было написано[4]:

Henri Matisse

Artiste-Peintre [42]

Однако Матисс не писал на мольберте уже несколько лет. Работ маслом, сделавших его известными, он уже не писал.

И все же в октябре 1951 года он снова взялся за масляные краски, водрузил холст на мольберт и вернулся к материалу, ставшему для него определяющим в течение многих десятилетий. Он решил нарисовать Катю, высокую статную швейцарку, бывшую его любимой моделью в то время. На самом деле ее звали Кармен Лешенн, хотя он звал ее Катей или Le Platane, Платаном[43]. По всей его квартире висели многочисленные рисунки ее лица и некоторые портреты обнаженной натуры, написанные углем или индийскими чернилами широкими уверенными линиями. Подстриженная борода и копна белых волос, внимательные, зоркие глаза бегают за толстыми линзами очков – грузный Матисс расположился перед опущенным мольбертом. На Кате, сидящей на обитом стуле, сине-желтая гандура, платье с короткими рукавами из Северной Африки. Оно было из его коллекции одежды и гобеленов, собранных им за многие годы.

Матисс смешивал краски на фарфоровом блюдце[5], используя его как палитру: для тонкого, струящегося платья он использовал лазурный цвет, марокканский синий со всплесками подсолнечно-желтого. Как и на большинстве марокканских портретов, написанных десятилетиями ранее, Катя будто вырывается из полотна, ее волосы касаются верхней части рамы. Шея у нее толстая, бычья, мощная, как колонна или тотем плодородия. Овальные пятна голубых глаз так и сияют. Хотя в линии ее губ не читалось ни единого выражения, она, полная уверенности, смотрит прямо на художника, подбородок поднят. На заднем плане поле огненно-красных и оранжевых цветов, написанных толстыми текстурными мазками, наложенными в несколько слоев, их цвета кажутся немного тревожными в своей насыщенности и энергии. «Женщина в голубой гандуре» (Femme à la gandoura bleue) (см. изобр. 31) – это симфония тонов, где каждое движение кисти художника-дирижера дышит свободой и радостью жизни.

* * *

В следующем месяце, в середине ноября, Музей современного искусства Нью-Йорка открыл ретроспективу Матисса, ставшую своего рода рубежом. Вместе с ней Альфред Барр, директор МоМА, опубликовал книгу «Матисс: его искусство и его публика», предлагающую исторический обзор карьеры художника. Работа насчитывает около 600 страниц, на которых рассказывается о Матиссе не с точки зрения критики, а с точки зрения истории искусства. На выставке присутствовали три полотна, написанных в Марокко: «Аканты», «Марокканский сад (Барвинки)» и «Зора в желтом». Матисс заранее ответил на вопросы Барра по поводу этих картин.

Очевидно, Матисс думал о «Зоре в желтом», когда снова достал масляные краски в декабре. Выставка в МоМА еще продолжалась, когда он замыслил второй портрет Кати. В этот раз на ней было желтое платье. И, как и в случае с Зорой, он ее назвал по имени «Катя в желтом платье» (Katia à la chemise jaune).

На обитом кресле сидит Катя, на ней надета юбка темно-зеленого цвета с голубыми волнами и единственной красной зигзагообразной линией, все остальное – желтое, а фон – процарапанный танжерский голубой.

Хотя цвет платья Зоры на картине потускнел со временем, его изначальное сияние можно увидеть на фоне «Студии с золотыми рыбками», где полотно висит на стене. Цвет платья юной марокканки полностью совпадает с оттенком яркого подсолнуха на Кате в Ницце столько лет спустя.

По какой-то причине Матисс так и не завершил «Катю в желтом платье». Отложив краски, он оставил лицо Кати пустым овалом такого же желтого цвета, как платье и руки.

«Вы уехали с голым светом Марокко и утвердили его на небе Франции. Будь то тема одалисок или некоторые портреты, Восток, ваш Восток, проникает в картину или же занимает в ней главное место»[6], – писал Бен Джеллун. Многие полотна, написанные в последующие годы, «полностью оккупировали воспоминания из Марокко». По мнению писателя, в них можно включить и поздние портреты Кати, связь которых с Марокко, через 40 лет, вряд ли могла бы быть еще сильнее проявлена. «Через 38 лет после вашего возвращения из Танжера, Вы все еще под чарами Зоры», – воспоминания о Зоре, любимой модели Матисса из Марокко, не пропали, и с ними, как считал Бен Джеллун, он писал Катю. – Вы в Ницце. Танжер по ту сторону моря. Вы скучаете по Танжеру. Вы рады, что вам удалось сохранить в воспоминаниях его свет. Вы распространяете его на все. Вы призываете его, даже когда небо серое».

Матисс больше не писал. Его прощание с масляной живописью стало так же прощанием с Танжером, последним возвращением и данью уважения самому плодотворному периоду в его творчестве.

* * *

«Зимой 1912 года Матисс больше всего хотел убежать из шумного Парижа, найти место, где будет восприимчив к размышлениям, ставшим результатом поездок в Алжир и Андалусию, посещения выставок исламского искусства в Мюнхене и Париже, встреч с византийским искусством в Москве, – писал Брахим Алауи, историк марокканского искусства и бывший директор музея и выставок в Институте арабского мира в Париже. – Диалог с Востоком, уже начатый в работе и размышлениях художника, разовьется в полной мере в Марокко и после будет проявлен во всех последовавших творениях»[7].

Многие эксперты и критики, среди которых и Алауи, отмечали: поездки в Танжер оставили неизгладимый след в его творчестве. «С 1913-го до последних работ Анри Матисс постоянно возвращался в Марокко. И пока он не покинул эту землю, он возвращался к качествам