Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

В конце июня 1941 года, через пять дней после нападения Германии на Россию, Государственный музей нового западного искусства перевели на военное положение. Картины вынули из рам, в спешке разложили по ящикам и отправили на специальном музейном поезде в Новосибирск, где они хранились в подвалах оперного театра[9]. В дороге некоторые работы пострадали от холода, но в конечном итоге переезд, вероятно, спас их от бомбардировок нацистов, обрушившихся на здание Государственного музея нового западного искусства в Москве. Особенно хрупкой оказалась «Арабская кофейня», написанная темперой на небеленом холсте. Она хранилась без подрамника, что сильно усугубляло отслаивание краски. Когда в 1944 году картины вернулись в Москву, рабочие отправили полотна на хранение, даже не вынимая их из деревянных ящиков.

Государственный музей нового западного искусства больше так и не открылся. 6 марта 1948 года Сталин подписал постановление о его ликвидации: «Совет Министров Союза CCР считает, что Государственный Музей Нового Западного Искусства в г. Москве содержит в своих коллекциях преимущественно безыдейные, антинародные, формалистические произведения западноевропейского буржуазного искусства, лишенные какого бы то ни было прогрессивного воспитательного значения для советских зрителей»[10].

На ликвидацию коллекции было дано всего десять дней[11]. Один министр предположил, что, поскольку работы не были реалистичными или социалистическими и, следовательно, представлялись бесполезными для государства, их следовало уничтожить.

Член политбюро генерал Ворошилов, ответственный за чистку государственных коллекций, произвел инспекцию картин вместе с Александром Герасимовым – влиятельным советским художником и новоиспеченным президентом Академии художеств, рупором партии в области искусства. Герасимов считал картины Матисса и его современников «врагами советского реалистического искусства» и «прародителями декадентского буржуазного искусства»[12]. Выказывая откровенное презрение к коллекции музея и полностью отдавая себе отчет в том, что делает, он предложил начать осмотр с «Танца» и «Музыки» Матисса, написанных для лестницы в доме Щукина[13]. Ворошилов с пренебрежением взглянул на первое панно, разложенное перед ним, и расхохотался, глядя на примитивные, изогнутые фигуры. Его сопровождающие подхватили смех – своим презрением они показывали, что они не считают нужным даже утруждать себя уничтожением картины[14].

В опустошенном музее рабочие открывали деревянные ящики и доставали полотна, выбирая, какие сохранить, а какие уничтожить. В том невероятном собрании произведений искусства доминировали картины двух титанов того века: коллекция включала в себя 53 работы Матисса и столько же Пикассо. Вслед за ними, с большим отрывом шли остальные: 29 работ Гогена, 26 – Сезанна, 22 – Дерейна, 19 – Моне, 14 – Боннарда, 11 – Ренуара, 10 – Ван Гога, 9 – Дега и так далее.

В собрании были представлены почти все картины, написанные Матиссом в Марокко за две необычайно плодотворные зимы. Разложенные без рам, на холодном полу, мятые полотна лишились своей волшебной ауры, в них не чувствовалось былого величия. Но как чудесно они сияли в бледном мартовском свете! Невинное лицо Зоры, стоящей на коленях на голубом ковре, прислонившийся к красной стене Амидо в сиренево-фиолетовых коротких брюках, мощный риф в ослепительно-изумрудном одеянии и сияющие оттенки голубого Танжера, виднеющегося из окна гостиницы. Излучающая спокойствие «Арабская кофейня» во всем своем великолепии будто согревала холодное здание.

Наиболее консервативные картины, около 300 работ, были отправлены в Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина в Москве – Пушкинский музей[15]. Государственный Эрмитаж в Ленинграде получил 316 полотен, которые считались более «экстремистскими» и должны были демонстрировать упадок буржуазии. Менее ценные работы собирались отправить в провинциальные музеи[16], а самые опасные следовало уничтожить.

В итоге, по-видимому, ничего не было уничтожено и почти все картины распределили между двумя музеями. Однако некоторые работы из коллекции Щукина оказались разбросаны по миру. Одна из трех его картин Мориса Лобра – «Библиотека дофина в Версальском дворце» – оказалась во Львове; одна из трех работ Фернана Маглена – «Деревушка» – в Одессе; еще две отправились в Баку и Азербайджан: «Две женщины у камина» Эмиля Жирана и «Фруктовая лавка» (Fruiterie) Шарля Мильсендо. Щукин приобрел их на ранней стадии увлечения коллекционированием.

Работы Матисса оказались разделены. Около двух десятков его самых сложных произведений вместе с почти всеми работами Пикассо были отправлены в Эрмитаж. Из марокканских работ Матисса туда попали «Арабская кофейня» из коллекции Щукина, а также «Стоящий марокканец», «Стоящая Зора», «Марокканец Амидо» и «Ваза с ирисами». Остальные произведения отправились в Музей изобразительных искусств им. Пушкина. Триптих Морозова был разделен на две части: «Вход в Касбу» – в Эрмитаже, а «Зора на террасе» и «Вид из окна. Танжер» – в Пушкинском музее.

Но работы не выставляли на публичное обозрение ни в одном из этих учреждений. Власти сразу поместили их в хранилище, где они оставались многие годы.

Несмотря на то что часть коллекции была доступна для просмотра по специальному разрешению, произведения Матисса и Пикассо оставались недоступными[17]. Лишь некоторым иностранным посетителям, исследователям искусства и тем немногим избранным, кто мог потянуть за ниточки, позволяли взглянуть на работы, некогда принадлежавшие Щукину и Морозову. Однако выставлять такое искусство на всеобщее обозрение считалось немыслимым.

* * *

В 1951 году Музей современного искусства организовал масштабную ретроспективу Матисса. Альфред Барр, директор коллекции МоМА, куратор выставки и автор каталога, опубликовал новаторскую критическую биографию художника, приуроченную к открытию выставки.

В кратком каталоге выставки отмечается, что она «предназначена, прежде всего, для выборочного обзора живописи Матисса и включает в себя примерно 75 его наиболее важных или характерных работ, начиная с 1890 года и заканчивая его недавними великолепными натюрмортами»[18]. Барр допустил очень сильное и осознанное преувеличение – на выставке не было представлено ни одной картины из России, которая, по признанию Барра, обладала самой значительной коллекцией Матисса в мире.

Хотя среди экспонатов значились «Красная студия» и «Красные рыбки и скульптура» (Poisson rouge et sculpture) с ее жидкой синевой и большинство картин относились к очень важному для художника довоенному периоду, они все же являлись вторичными. Вместо «Танца» и «Музыки» были показаны их этюды, «Настурции. Панно “Танец” I» – быстрый набросок для превосходящих «Настурций. Панно “Танец” II». «Зора в желтом» стала частью выставки, но не два других, более совершенных портрета марокканской девушки.

Шедевры, которых так недоставало, все это время оставались в России. По крайней мере, многие на это надеялись. Никто на Западе не мог сказать точно, сохранились ли они или были безвозвратно утеряны.

Глава 34

После смерти Матисса в ноябре 1954 года Джанет Фланнер опубликовала в журнале The New Yorker статью «Письмо из Парижа», посвященную кончине художника. В ней она упомянула о пропавших в России работах: «Их местонахождение оставалось тайной до прошлого лета, когда журнал Nouveau Femina опубликовал недавние снимки коллекции и, в частности, картин Матисса. Они были без рам, десятками развешаны на переносных вешалках, будто после стирки, и хранились запертыми от взглядов публики на чердаке Эрмитажа в Ленинграде»[1]. Фланнер