Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер

Поездка Камуэна в Танжер началась не очень приятно. В скором времени после прибытия он попал в больницу с дифтерией и чуть не умер. Матиссы выходили его[5] и побуждали работать.

Находясь в Танжере с Матиссом, в окружении света, цветов, новых сюжетов, Камуэн и сам захотел писать. «В последние годы Камуэн изменил стиль рисования. Он стал более грубым и резким. Легкость и радость фовистских лет сменилась периодом доминирования темных холстов, сильных форм, окруженных жирными черными линиями, – пишет Клодин Граммон в каталоге ретроспективы Камуэна 2022 года, проходившей в музее Монмартра. – В Марокко Камуэн вернул себе изящество»[6]. Его живопись обрела небывалую легкость и свободу – даже по сравнению с полотнами, созданными прошлым летом в Коллиуре, где его палитра лишь начинала набирать яркость: «Он вновь находит связь с яркими цветами, нежно-зеленым, пастельно-розовым, воздушно-голубым. Он наносит их тонким полупрозрачным слоем, что позволяет формам дышать». Зеленый и сиреневый доминируют в его танжерской палитре. Одна из лучших его картин была написана как раз во время этого визита: «Минарет в Танжере» («Minaret à Tanger»). Сияющая, полная кружащегося света, картина была куплена Агютт и Самба. «В этом городе, задыхающемся под палящим солнцем, художник обрел теплое и светлое видение, – сказано в издании Музея Гренобля, где находится эта картина. – Он помнит о главном: эмоциях, которые не испытывал в этом месте, и он передает их с помощью цвета»[7].

Но если для Матисса время, проведенное в садах Виллы Брукс предыдущей зимой, стало моментом откровения, когда он уловил суть света в Танжере, для Камуэна таким местом стал изгиб пляжа перед городом. «Пляж воплощает особое качество марокканского света, это жидкая, подвижная субстанция, дымка, в которой пространство кажется единым потоком, – отмечала Граммон, бывший директор музея Матисса в Ницце. – Это место ясности, уголок рая, как сад Матисса, это место для приятного отдыха, для плавания. Они с Матиссом ходили плавать в полночь в декабре. Именно в этом воплотилась вся радость жить в Марокко»[8].

«Я очень счастлив, я в восторге от зимы, которую провел здесь с тобой, в одной из самых приятных стран, в которых я побывал», – напишет Камуэн Матиссу через несколько месяцев после того, как они разъедутся в Танжере. – Не говоря уже о столь ценном импульсе к работе, который ты не перестаешь мне давать»[9]. Несмотря на болезнь, за следующие четыре месяца в Марокко он написал 15 картин и оставил ни много ни мало 79 листов угольных чернильных набросков[10]. «Période rare de santé et d’heureux travail»[11], – вспоминал позже об этом времени Камуэн: редкий период здоровья и счастливой работы. Кажется, он забыл о приступе дифтерии или просто уверовал в то, что все последовавшее за нею есть триумф, перед которым меркнут любые испытания.

* * *

Кроме жены и Камуэна, компанию Матиссу в Марокко часто составлял еще канадский художник Джеймс Уилсон Моррис, его знакомый из Парижа. Предыдущей зимой Моррис приехал на несколько недель позже Матисса и после неожиданной встречи в Танжере переехал в тот же отель, где обосновался художник. Матисс и Морис даже плыли назад в Марсель на одном корабле. В следующий раз Моррис приехал в Марокко в декабре и сразу поселился с Матиссом и Камуэном в «Отель Вилла де Франс». В течение двух этих зим Матисс и Моррис провели около 15 недель вместе в Танжере.

Моррис, который был всего на четыре года старше Матисса, происходил из семьи богатого монреальского торговца текстилем. Он покинул Канаду в 25 лет и возвращался только для того, чтобы навещать семью. Всю свою жизнь он прожил за границей, в основном во Франции и на севере Африки, а умер в Тунисе в 1924 году, когда ему еще не было 60. «Он любил путешествовать по неизведанным территориям, – писал Матисс о нем позже. – Немного как мигрирующая птица, но без конкретного места, где приземлиться»[12].

Моррис был не последним человеком среди художников в Париже. Он ежегодно участвовал в салонах: как заседал в комитете (вместе с Матиссом), так и выставлял свои картины. Его уважали критики, а писатели им интересовались. Он стал прототипом персонажей романов Сомерсета Моэма, Алистера Кроули, Арнольда Беннета. Критики считают, что Моррис был прообразом Уоррена, вечно пьяного художника «с гладкой, как бильярдный шар, лысиной и бородкой клинышком»[13] в романе Моэма «Маг» (1908):

«– Не слишком ли много он выпил? – холодно осведомился Артур.

– Много, – быстро согласилась Сюзи, – но это его перманентное состояние. С каждой рюмкой он становится все обаятельнее. Уоррен единственный в этой комнате, от кого вы никогда не услышите злого слова. Не поверите, но он почти гениальный художник. У него совершенно необыкновенное чутье цвета, и чем больше он выпьет, тем тоньше и прекрасней его живопись. Иногда, после слишком большого приема аперитива, он прямо в кафе пытается написать этюд, но рука так дрожит, что он едва держит кисть. Тогда он рисует прямо на панели. И самое аморальное заключается в том, что каждый из его мазков восхитителен. Уоррен лучше всех передает дух Парижа, и когда вы увидите его этюды, а у него их сотни – неповторимо изящных и невообразимо мрачных, – вы никогда уже не сможете смотреть на Париж прежними глазами».

Влиятельный критик Луи Восель считал Морриса величайшим североамериканским художником со времен Уистлера[14]. Ему принадлежит длинная восхваляющая статья о художнике в канадском журнале. «Он обладает глубоким пониманием искусства и не стремится умничать, прежде всего он достигает результата, без очевидных усилий. Ведь художник, даже уверенный в карандаше и кисти, в основном должен заниматься чувственным духом изображения, а не точностью изображения предметов и контуров»[15], – писал в 1909 году Восель. Также он добавлял: «Гармонист, так бы я его назвал, с редким вкусом выверенный и тонкий. Используя мало цветов, он очень тщательно все продумывает, достигает самого глубокого и приятного воздействия».

В кармане пиджака Моррис всегда носил небольшие пошады[36] и набор красок. Он сидел на террасе кафе в Пти-Сокко или в новой части города, наблюдая за бурной жизнью Танжера. Канадец раскладывал набор на коленях и тихонько зарисовывал разворачивающиеся сцены несколькими мазками краски – часто на дощечках от сигарных коробок. Он нарисовал Матисса в кафе, в белой шляпе, лихо заломленной набок. Сквозь легкие мазки часто проступает дерево.

«Кроме часов работы, – вспоминал Матисс, – мы и остальное время постоянно проводили вместе»[16]. Они часто писали одно и то же, Моррис работал на маленьких холстах, его цвета, кажется, становились ярче в присутствии Матисса. Раньше его палитра была более приглушенной, чувствовалось влияние Уистлера. Моррис часто говорил о необходимости путешествий на Средиземное море для живописцев: «Художнику стоит съездить на юг, это поможет ему очистить палитру»[17]. Как и многих других художников, его