Ведьмак. Последний грифон - Sila Voli

— Огонь Вечный… — просипел Томаш, и его голос сорвался на глухой, старческий плач. Он сделал дрожащий шаг вперед, полностью игнорируя ведьмака. — Конрад… Мальчик мой… Во что же она тебя превратила… Эта курва в шелках… Что же она с тобой сделала…

Белый Волколак медленно, со щемящей человеческой покорностью опустился перед стариком на колени прямо в сугроб. Огромное чудовище низко склонило свою белую голову к обледенелым доскам настила, из его пасти вырвался тихий, жалобный и протяжный хрип. Конрад плакал, и его тяжелые звериные слезы быстро замерзали на белой шерсти у колен мельника.

Старик Томаш медленно протянул свою иссохшую, испачканную в мучной пыли ладонь и, превозмогая дрожь, аккуратно опустил её на широкую, покрытую инеем голову оборотня, ласково погладив его между жестких волчьих ушей.

— Ничего, сынок… Ничего… — сквозь слезы прошептал мельник. — Ведьмак знает способ. Мы вытащим нашу Аннушку. Мы всё исправим.

Эксель молча наблюдал за этой сценой со спины Минервы, не вмешиваясь. Мрачный и холодный повисский рассвет постепенно занимался над Грозовым Ручьем, окрашивая заснеженную водяную мельницу в бледные тона. Детективная цепочка была выстроена без сучка и задоринки.

Конрад тяжело вздохнул, и из его пасти вырвалось густое облако пара. Оборотень медленно поднялся с колен, бросил прощальный человеческий взгляд на мельника и послушно отошел к запруде. Огромный белый зверь устроился под широким деревянным навесом мельницы, у самого обледенелого водяного колеса. Он лег прямо на заснеженные доски настила, положив массивную морду на когтистые лапы — туда, где еще три месяца назад они часами сидели с Аннушкой, прячась от холодных северных ветров. Стая диких волков осталась караулить в лесной чаше, не нарушая границ поселения.

— Заходи в избу, мастер ведьмак, — Томаш вытер слезы рукавом тулупа и толкнул тяжелую дубовую дверь. — На улице лютует мороз, а у меня печь еще теплая.

Эксель молча кивнул, оставив Минерву у плетня, и шагнул через низкий порог. Внутри дома пахло сухим укропом, старой мучной пылью и сосновым дымом. Ведьмак Школы Грифона плавно сбросил с головы капюшон черного плаща, открывая бледное лицо с янтарными глазами. Он остался стоять у притолоки, не снимая кожаных перчаток и сохраняя привычную ведьмачью собранность.

Мельник подошел к тяжелому кованому сундуку, стоявшему в углу под иконами Вечного Огня. Старик долго звенел тяжелыми связками ключей, со скрипом откинул массивную крышку и начал бережно перебирать старые вещи: вышитые рушники, отрезы сукна и семейные реликвии. Наконец, его пальцы достали из самого низа небольшой сверток, бережно завернутый в кусок мягкой чистой замши.

Томаш вернулся к столу и аккуратно развернул ткань. На ладони мельника лежала крошечная, круглая миниатюра-медальон на тонкой серебряной цепочке.

— Вот она… Моя Аннушка, — старик протянул медальон ведьмаку, и его голос снова задрожал от подступающих слез. — Этот портрет написал бродячий ковирский мастер позапрошлой зимой, когда на заставу приезжал. Конрад тогда сам оплатил работу, хотел ей на именины подарить, да Анна постеснялась носить дорогое серебро при баронессе, так у нас в сундуке и лежало…

Эксель бережно принял медальон тонкими, чуткими пальцами в ведьмачьей перчатке. Он аккуратно приоткрыл серебряную крышечку. Изнутри на него смотрело удивительно чистое, живое лицо молодой девушки. У нее были мягкие, округлые черты лица, легкая, робкая улыбка и потрясающие, большие глаза цвета повисского неба, обрамленные густыми русыми локонами. В этой простецкой, но глубокой красоте не было холеного высокомерия баронессы де Фриз — это было лицо чистой, искренней северной девушки.

Тактический ум Грифона мгновенно зафиксировал каждую деталь портрета. Теперь у шпионов Сигизмунда Дийкстры и Райса в Новиграде был безупречный, ювелирный ориентир. Ошибиться было невозможно.

— Этого хватит, Томаш, — негромко произнес Эксель, закрывая крышку медальона с тихим, сухим щелчком. Ведьмак убрал серебряную миниатюру в походную сумку, уложив её прямо поверх путевого листа конвоя. — Завтра на рассвете я отправлю шифрованную весточку в Новиград через купеческий экспресс Герхарда. Золота за накеров хватит, чтобы вскрыть любые монастырские казематы.

Ведьмак повернулся к выходу, накидывая капюшон обратно на глаза.

— Жди, мельник. Скоро ковирский тракт вернет твою дочь домой. А вместе с ней — и человеческий разум твоего Конрада.

Эксель вышел из тёплой избы мельника Томаша, на ходу затягивая шнурок походной сумки, где теперь надежно покоился серебряный медальон с портретом Анны. На улице повисский мороз окреп еще сильнее, пробирая до самых костей, а бледное зимнее солнце едва пробивалось сквозь плотные лапы вековых елей.

Огромный Белый Волколак по-прежнему сидел под навесом у замёрзшего водяного колеса, бережно укрывая лапами обледенелый настил. Увидев ведьмака, Конрад медленно поднялся, и его монументальная белая туша, которая была вдвое больше любого человека, зловеще замерла в тени мельницы. Из полуоткрытой пасти с тяжелым хрипом вырвалось облако пара. Человеческие глаза оборотня вопросительно уставились на Грифона.

— Медальон у меня, — негромко произнес Эксель, подходя к Минерве и проверяя подпругу седла. На его груди тускло поблескивала серебряная заколка Лиры. — Шпионы Дийкстры в Новиграде не ошибутся. План в силе, Конрад. Твоя задача — немедленно увести стаю в самые глубокие скалистые ущелья. Залягте на дно. Ни одного налёта на караваны Изольды де Фриз, ни одной убитой лошади. Твоя мать должна решить, что ведьмак Грифона отвадил тварь от её серебра. Это даст нам время.

Оборотень глухо, согласно хрипнул, но в его глазах всё еще читалась глухая тревога.

Ведьмак закинул ногу в стремя, плавно взлетел в седло и повернулся к Конраду и Томашу, который как раз несмело вышел на крыльцо избы, кутаясь в тулуп.

— Есть ещё кое-что, — Эксель придержал поводья Минервы, внимательно глядя на мельника. — Вернуть Анну из монастыря фанатиков — это половина дела. Ликантропия въелась в твою кровь, Конрад. Сила любви ослабит зверя, но чтобы полностью разорвать путы древнего проклятия и сжечь волчью шкуру, нужен ритуал. В этих глухих краях есть свой шаман, знахарь или ворожей? Кто-то, кто знает тайны лесных капищ Повисса?

Старый Томаш судорожно сглотнул, переводя взгляд с ведьмака на огромного Белого Волколака, и медленно кивнул, поправляя седую бороду.

— Есть такой… — просипел мельник, и его голос задрожал на морозе. — К северу от Грозового Ручья, в Чёрной пади, живёт старик. Местные зовут его просто Ведуном. Он слеп на оба глаза, но лесные духи шепчут ему на ухо. Он знает, какую кровь Конрад пил на алтаре, и знает, какими травами омыть парня, когда Аннушка вернётся. Мужики к нему ходить боятся, но если кто чахнет от проклятой хвори — только Ведун и спасает.

— Хорошо, — отчеканил Эксель, накидывая глубокий