Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

Максим ответил:

«Принял. Спасибо. Созвонимся в 16:00 на 15 минут».

Он поставил встречу в календарь. Потом ещё одну: 19:00 — Артём. Позвонить, остановившись. Ещё: Завтра, 10:00 — больница. Ещё: Выбросить щи. Не спорить с инсультной женщиной.

Телефон предложил построить маршрут до квартиры матери. Обычный навигатор. Кратчайший путь — одиннадцать минут. Без предупреждений, списаний, эмоциональной нагрузки и скрытой цены. Просто улицы Северска.

Максим нажал «Начать».

Женский голос сказал:

— Через двести метров поверните направо.

Он вышел из больницы, дошёл до машины и сел за руль. Перед тем как завести двигатель, открыл чат с Артёмом.

«Бабушка бодрее. Ругается из-за щей. Это хороший знак».

Артём ответил:

«Каких щей?»

«Она сварила и оставила на плите. Хочет, чтобы я прокипятил».

«Не ешь. Ты умрёшь раньше неё».

Максим засмеялся вслух.

«Согласен. Выброшу тайно».

«Она узнает».

«Тоже согласен».

Через минуту Артём написал:

«Я хочу приехать».

Максим смотрел на экран. Старый Максим ответил бы сразу: «Конечно, приезжай». Пообещал бы, организовал, решил за мать, сына и врачей, а потом столкнулся бы с реальностью. Другой удобный вариант — сказать «не надо, тебе будет тяжело», снова защитив ребёнка от его собственной семьи.

Он написал:

«Я тоже хочу тебя увидеть. Завтра спрошу врача и бабушку. Потом решим вместе с тобой и мамой. Не буду решать без тебя».

Артём ответил:

«До завтра?»

Максим посмотрел на больничные окна.

«До завтра».

Он завёл машину. Навигатор снова велел повернуть направо. Максим включил поворотник и поехал к квартире — выбрасывать щи, звонить на работу в четыре, сыну в семь, проверять кухонное окно и проживать один день, не обещая сразу всю оставшуюся жизнь.

Не на минуту.

Но пока — до завтра.

Глава 15. Мост с трёх сторон

Утром Максим проснулся не от звонка, а от тишины перед ним. Тело подняло его за секунду до того, как телефон завибрировал на тумбочке, будто за последние сутки научилось слышать беду ещё до сигнала. На экране была больница. Время — 7:12. За окном Северск только начинал сереть, батарея постукивала, отцовский ящик с инструментами стоял возле дивана, а Максим уже сидел, прижав телефон к уху и заранее не дыша.

— Максим Игоревич? Это Сазонов.

— Да.

— Не пугайтесь. Резкого ухудшения нет.

Эта фраза стала больничным вариантом приветствия. Люди там сначала отменяли катастрофу, потом переходили к делу.

— Мы переводим Тамару Петровну из блока интенсивного наблюдения в неврологическую палату. Состояние остаётся тяжёлым, но стабильным. Сознание яснее, давление держится. Сегодня начнут пробовать сажать с поддержкой, посмотрит специалист по глотанию и инструктор по ранней реабилитации.

Максим закрыл глаза. Не победа. Следующий участок. Врач предупреждал. Но слово «переводим» звучало почти как открытая дверь.

— Я могу приехать?

— После девяти. И привезите одежду, о которой говорили. Посещения пока короткие.

— Внука можно будет привезти?

Сазонов помолчал.

— Сколько ему?

— Двенадцать.

— Не сегодня утром. Сначала посмотрим, как пациентка перенесёт перевод. Потом обсудим. И спросим её саму, если сможет ответить.

— Он хочет приехать из Москвы.

— Пусть пока не бежит впереди медицинских событий.

— Они уже смотрят билеты.

— Родственники всегда делятся на две категории: те, кого невозможно дозвать, и те, кто через сутки хочет поставить раскладушку у аппарата. Средняя категория встречается редко.

— Я пытаюсь в неё попасть.

— Тогда не принимайте решение до нашего разговора.

Максим записал, хотя всё запомнил. За эту ночь он начал записывать не потому, что память стала хуже, а потому, что обещание без бумаги в его исполнении быстро превращалось в атмосферное явление.

После звонка он первым делом отправил сообщение Рите и Артёму:

«Бабушку переводят в обычную неврологическую палату. Это осторожно хорошая новость. В девять поговорю с врачом про посещение. Билеты пока не покупайте».

Рита ответила через минуту:

«Уже купила».

Максим посмотрел на экран.

«Какие?»

«Самолёт до областного центра в 12:40. Оттуда машина. Если врач не разрешит Артёму в палату, он хотя бы будет рядом, а не смотреть на телефон в Москве».

Следом пришло сообщение от Артёма:

«Мост упакован».

Максим сел на край дивана.

«Вы почему решили без разговора?»

Рита:

«Потому что вчера мы втроём решили, что утром спрашиваем врача. Утро наступило. Перевод в палату — достаточно для того, чтобы ехать. Посещение решим на месте».

«Ты сама говорила не принимать решения на чувствах».

«Я приняла его после трёх часов сна, двух чашек кофе и изучения маршрута. Это почти государственная процедура».

Он почувствовал раздражение. Не большое, не праведное. Старое. Решили без него. Купили билеты. Теперь ему придётся встречать, организовывать, думать, где они будут спать, чем ехать, что скажет мать, как отреагирует Артём. Всё сразу легло ему на плечи, хотя никто не просил подставлять плечи. Он сам привычно встал под груз и уже собирался обвинить остальных, что тяжело.

Максим напечатал: «Ладно. Я вас встречу».

Стер.

Написал:

«Я не смогу вас встретить в областном центре — буду в больнице. Возьмите машину до Северска. Адрес квартиры отправлю. Ключ будет у Зинаиды Павловны, если я не успею. Я оплачу».

Рита ответила:

«Машину уже заказала. Оплачу сама».

Он хотел возразить. Не стал.

Артём прислал фотографию коробки. Большой пакет, обмотанный скотчем, сверху маркером написано: МОСТ. НЕ КИДАТЬ. РАБОТАЕТ НАПОЛОВИНУ. В углу Рита добавила: РЕБЁНОК ТОЖЕ.

Максим рассмеялся.

«Понял. Жду вас вечером».

Артём:

«Не жди в аэропорту. Мы сами».

Слово «жди» теперь тоже требовало уточнений. Можно ждать человека так, чтобы он чувствовал дом. А можно — так, чтобы потом предъявить часы.

Максим встал, открыл шкаф матери и начал собирать одежду. Врач сказал без мелких пуговиц. В шкафу почти всё было с мелкими пуговицами. Тамара Петровна относилась к удобству как к признаку нравственного падения: халат должен застёгиваться на двенадцать пуговиц, ночная рубашка — иметь завязки, которые путаются даже у здорового, носки — скользить по линолеуму, потому что «нормальные носки, всю жизнь такие носили». Он нашёл мягкую футболку, широкие спортивные брюки, кофту на молнии и новые носки с резиновыми точками на подошве. Носки были ещё с биркой. На ценнике — четыреста девяносто рублей. Мать, видимо, купила их, ужаснулась цене и решила беречь до старости. Старость пришла, а упаковку открыть не успела.

В девять двадцать Максим вошёл в неврологическое отделение с сумкой, документами и контейнером таблеток. В коридоре пахло кашей, лекарствами и тёплой человеческой плотью. Вдоль стены стояли кровати, кресла,