Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

для новой исследовательской школы. В скором времени журнал уже сделался ареной, где разворачивались его сражения с соперниками. Одно из самых острых соперничеств наметилось у Либиха с Эйльхардом Мичерлихом, который занимал в ту пору весьма престижную и высокооплачиваемую должность профессора химии в Берлинском университете. Либих наблюдал за взлетом его карьеры с долей подозрительности и по секрету делился с Берцелиусом своими нехорошими мыслями о Мичерлихе: по его мнению, тот “без минутного колебания отрекся бы от лестницы, вознесшей его наверх, если бы это посулило ему выгоду” 38. Но внешне между ними сохранялись вполне дружеские отношения. Весной 1832 года Мичерлих даже навестил Либиха в Гисене и признал, что его соперник “мил, умен и застенчив”, отметив, что и другим наверняка придется по душе такой отзыв, а позже, осенью того же года, Либих побывал в Берлине и нанес Мичерлиху ответный визит 39.

Мичерлих тоже начал проводить опыты с бензойной кислотой и обнаружил особое вещество, в котором, по его предположению, и заключалась разгадка всех тайн. Это была бесцветная жидкость с безобидным приятным запахом, а получил он ее при возгонке бензойной кислоты с гашеной известью. Мичерлих назвал ее бензолом (бензином) и определил, что в ней в равных объемах содержатся углерод и водород. Выдвинув предположение, что бензол выступает “химической единицей”, химик использовал его для получения целой цепочки разных кислот, а потом написал об этом научную работу под названием “О бензоле и кислотах масляного и жирового типов” и отправил Либиху для публикации в Annalen 40.

Либих принял материал Мичерлиха в штыки. Он опубликовал его работу, но, что нетипично, присовокупил к ней девятистраничное “дополнение от редакции”, в котором опровергал все главные положения исследования. Либих утверждал, что единственным возможным радикалом является бензоил, и что “совершенно очевидно”, что бензол – всего лишь продукт распада, случайный фрагмент детрита 41. Он отмечал, что Майкл Фарадей уже находил такой же осадок и даже назвал его бикарбонатом водорода. В последнем предложении своего дополнения он выказал себя виртуозом пассивной агрессии. “В случае, подобном этому, когда намеки, спекуляции и выводы могут ввести читателя в заблуждение, подтолкнув его к пустой трате времени и бессмысленной погоне за органическими радикалами, я считаю своим долгом высказать собственное мнение со всей честностью и безотносительно связывающей нас дружбы” 42. В частной же переписке Либих признавался, что очень рад поводу разделаться с “этой проклятой полудружбой” 43. Он испытывал лишь облегчение (писал он Вёлеру) при мысли о том, что излил всю желчь и положил конец притворству, перейдя к “открытой и честной вражде” 44. Вёлер же в ответ просил его одуматься и указывал на то, что и во Франции, и в Германии Либих уже заработал репутацию “любителя ссор”, и что его нападки могут рикошетом ударить по нему самому 45.

Критика Либиха поспособствовала тому, что всеобщее внимание оказалось приковано к бензоиловому радикалу как к самому многообещающему открытию в области органической химии. Бензоиловый радикал, сохранявший постоянство в целом калейдоскопе реакций, связывал между собой множество химических веществ, казалось бы, не имевших ничего общего, – их находили в самых разных источниках, от горького миндаля и персиковых косточек до смол душистых деревьев, бобровой струи и младенческой мочи. Была только одна проблема: этот радикал все еще оставался в некотором роде фикцией. Никто его пока что не выделил. И не потому, что не пытался. Робике, едва только узнав о его возможном существовании, немедленно взялся за дело: возобновил оставленную работу с горьким миндалем. Не сидели сложа руки и Лоран с Ложье – они вступили в состязание с самыми прославленными химиками. Но радикал упорно ускользал от них.

Париж, рю Бур-Л’Аббе, 1835

Лоран наверняка очень странно смотрелся в высококлассном парфюмерном магазине, где он изредка появлялся за прилавком и “наблюдал за самолюбованием и предрассудками элегантно одетых и породистых покупателей” 46. Он сохранил и былые радикальные взгляды, и богемный облик. А вокруг него между тем моды менялись и теперь приближались к пику пышного романтического стиля. Позабыв о строгой простоте ампирных платьев, женщины теперь наряжались в многослойные юбки с развевающимися лентами, а рукава у платьев сделались такими объемными, что приходилось поддерживать их металлическими каркасами, чтобы они не сдувались и сохраняли форму бараньей ноги. Шляпки и чепцы выросли до небывалых размеров. Наступила эпоха денди: мужчины тоже неудержимо потянулись к вычурности в одежде, принялись носить пышные подплечники и шейные платки, ниспадавшие эффектными “водопадами” и зрительно увеличивавшие объем груди. Необходимым дополнением к этой избыточности стиля были духи, и никогда еще сладкие цветочные ароматы не пользовались большей популярностью. Бодрящая терпкость одеколонов с цитрусовыми нотками уступила место бесстыдной сладости нежных ароматов, вызывавших в воображении цветочные букеты. Королевой запахов была роза, а первыми в ее свите – фиалки и лаванда. И больше места, чем раньше, на полках магазинов отводилось под мыло, поскольку обычай принимать ванну распространялся все шире. Очень хорошо раскупалось розовое мыло, наряду с другим новым фаворитом – миндальным.

Популярность миндального мыла резко взлетела в 1830-е годы, отчасти из-за того, что многие люди путали его с дорогостоящей pâte d’amandes – миндальной пастой, которой пользовалась Мария-Антуанетта, чтобы сохранять молодой вид кожи 47. Однако современное миндальное мыло делалось уже не из молотого миндаля. Это было обычное мыло, изготовленное из животных жиров и ароматизированное эфирным маслом горького миндаля, которое химики с недавних пор научились отделять от синильной кислоты. В магазине Laugier Père et Fils продавалось все: и мыло, и эфирное масло, и натуральная миндальная паста. Кладовые ломились от мешков с миндальными орехами, и когда до Франции докатилось известие об открытии Либиха и Вёлера, Лоран и Ложье с удвоенным старанием вернулись к исследованию загадочного горького миндаля.

Но он хорошо оберегал свои тайны. “Эссенция горького миндаля – это Протей химии”, – сетовал Лоран, поминая морского бога-прорицателя из древнегреческих мифов, который знал все про прошлое, настоящее и будущее, но постоянно ускользал из рук тех, кто желал выведать у него это знание. Когда же его загоняли чересчур настырными расспросами в угол, он превращался в какое-нибудь существо – моржа, леопарда, змею, – а иногда и вовсе в воду. Таким образом, Лоран намекал на то, что и продукты, получаемые из горького миндаля, тоже неожиданно меняют форму, так что одинаковые операции приводят к умопомрачительно несхожим результатам. Значение имело даже место, откуда взята вода для химических реакций: из реки или колодца, и имелись ли в ней хоть малейшие примеси известняка