Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

Это был невероятно амбициозный план. Лоран хотел ни много ни мало полностью избавиться от всех громоздких и запутанных связей, накопившихся к тому времени, и предложить новую классификацию, основанную на четких, рациональных принципах 59. Зацикленность на форме молекулы обрекала его на разногласия с другими химиками. Так что Лоран пытался найти какой-то компромисс и подладиться под их подходы: например, иногда свое “основное ядро” называл “основным радикалом”, а “производное ядро” – “производным радикалом”. Но все равно он подразумевал под этим нечто совершенно иное, чем Либих. Свой радикал Либих мыслил как сложное вещество, которое ведет себя как один элемент и во всех реакциях сохраняет постоянство. Прежде всего он думал о химической формуле, и роль радикала была важна для него с точки зрения равновесия при подсчете объемов углерода и водорода. Лоран же понимал под основным радикалом некое единое ядро, определяемое общей формой строения, которая сохраняется, даже когда отдельные атомы замещаются другими. Для Лорана одного лишь учета объемов углерода и водорода в химической формуле было недостаточно: важна была и их внутренняя организация. По его утверждению, форма и строение имеют не меньшее значение, чем состав 60.

Париж, Коллеж де Франс, 1836

Повышенный интерес к внутреннему устройству молекул никогда не находил понимания у Дюма, и стойкая приверженность Лорана этой идее вскоре привела к дальнейшей порче отношений между ними. Это не предвещало Лорану ничего хорошего, так как Дюма мало-помалу становился самым влиятельным химиком в Париже. Тенар явно видел в нем преемника. Еще в 1832 году Дюма подменял Тенара на факультете наук, в 1835-м принял от него руководство кафедрой химии в Политехнической школе, а в 1836-м занял освобожденное Тенаром место в Коллеж де Франс 61.

Кроме того, в Коллеж де Франс отметили назначение Дюма, предложив ему выступить с курсом публичных лекций под названием “Лекции о философической химии”. В аудитории набивались толпы людей, желавших послушать, как молодое светило будет излагать свои взгляды на современную химию, сплетая историю и науку в нравоучительный, по существу, рассказ о поиске человечеством знаний. Главная мысль Дюма заключалась в том, что никогда и никому не следует допускать, чтобы теории опережали наблюдения. Мощь химии, заявлял он, состоит в ее “полнейшей вере в свидетельство чувств, в безграничном доверии к опыту, в слепом подчинении силе фактов” 62. Дюма призывал с особой осторожностью относиться к понятию “атомов”. Как и многие другие французские химики, он давно пользовался словом “атом”, воспринимая его как удобную условную единицу для обозначения пропорций разных элементов в веществах, участвующих в химических реакциях. Их еще любили называть “химическими атомами”, но наличие термина вовсе не обязательно подразумевало веру в “физические атомы”, то есть существование крошечных частиц. Напротив, часто французские ученые даже поднимали на смех тех, кто, подобно английскиому химику Джону Дальтону, трактовал атомы как реальные физические сущности, несмотря на то что их нельзя увидеть, потрогать и вообще хоть как-то обнаружить. Дюма презрительно отмахивался от доводов Дальтона и называл его рассуждения “порочным кругом” 63. Вопрос об атомах, замечал Дюма, едва ли даже можно считать научным. Он не сыграл никакой роли в давней традиции экспериментов, которая имела огромное значение для развития химии. Скорее, этот вопрос уходит корнями к метафизическим размышлениям. Неслучайно, говорил Дюма, первым гипотезу о существовании атомов выдвинул древнегреческий философ Демокрит, причем в рамках дискуссии, плавно переползавшей на морально опасную территорию материализма и безбожия.

В одной из лекций Дюма отдельно упомянул Лорана – как пример того, что не стоит делать. Он подверг работы Лорана критике, посоветовал молодым химикам не следовать его примеру и замаскировал свой выпад под благонамеренное пожелание: “Давайте старательно избегать необоснованных предположений. Давайте всегда помнить, что создавать радикальные гипотезы без необходимости крайне опасно” 64. Лоран был оскорблен до глубины души. (“Моей карьере нанесен удар, и теперь я откажусь от нее”, – так отреагировал Лоран, как только услышал о своей публичной порке 65.) Он обратился к этому эпизоду и в своей следующей статье, выказав при этом чрезвычайно живые чувства, какие крайне редко можно встретить в академической работе. Он признавался, что его “очень больно задели” публичные нападки – тем более что послушать Дюма собралось множество прославленных людей, среди которых были и ученики самого Лорана. Он писал, что Дюма посоветовал ему “придерживаться одних только фактов”, но возражал, что не видит в этом смысла. “Если бы я полагал, что моя работа может привести лишь к нахождению нескольких новых соединений или к доказательству того, что в одном теле содержится на один или два атома больше, чем в другом, я бы немедленно забросил все это”. Единственное, что побуждает его продолжать работу, – это стремление найти истинную, пока еще сокрытую природу действительности. Лишь желание получить объяснение стоит за его деятельностью, в которой он “находит столь великое множество препятствий, которые приходится превозмогать, и столь скудную награду за труды” 66.

Лоран принялся сводить свои идеи в некую обобщенную теорию, написал на их основе работу и представил как докторскую диссертацию на факультет наук. Он даже озаглавил ее “Общие соображения о физических свойствах атомов и об их форме”, явно бросая таким образом вызов Дюма 67. В этой работе Лоран предлагал читателям представить основные формы молекул в виде четырехгранных призм. Было абсолютно понятно, что Дюма и Тенар такую работу “зарубят”, поэтому Лоран постарался заручиться расположением других преподавателей факультета наук. В итоге сформировался комитет из двух физиков – Пьер-Луи Дюлонга и Сезар-Мансюэта Депре – и минералога Франсуа Сюльписа Бёдана.

Узнав о предстоящей защите диссертации, Либих в письме из Гисена подал Дюма совет: раздавить Лорана, как клопа. Никогда нельзя оставлять насекомых без внимания, писал он, ведь они способны вбрызгивать яд понемножку. Он подстрекал Дюма ужесточить нападки на Лорана и его идеи, которые, по его мнению, представляли собой “настоящий санкюлотизм”. “Я бы ни за что не потерпел подобной наглости”, – писал Либих и предупреждал, что широкая публика, мало в чем смыслящая, когда-нибудь может прислушаться к Лорану и отвернуться от Дюма. Помешать этому можно было только одним способом: “Вы должны так крепко пнуть его, чтобы он даже не вздумал больше высовываться” 68.

Лоран избрал рискованную стратегию: пытаться сделать карьеру в области химии, при этом разозлив почти всех авторитетных и влиятельных ученых-химиков. Но он расчитывал вскоре разбогатеть, причем настолько, что все станет ему нипочем.