Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

Дюма надеялся, что как только все вещества будут проанализированы и каждому из них присвоят точные химические формулы, связи между ними прояснятся, и вот тогда-то обнаружатся скрытые законы органической химии. Но ничего подобного не происходило. Напротив, все становилось еще более мутным и запутанным. Понятно было одно: гипотеза о том, что у молекул имеются положительно и отрицательно заряженные стороны и что они притягиваются друг к другу электрическими силами, оказалась ошибочной. Поэтому Дюма переменил курс: отбросил идею о том, что радикал выступает одним компонентом из двойственной пары, и стал рассматривать его как объединяющую основу, назвав его “типом”. Эти “типы” очень напоминали описанные Лораном “основные ядра”, но Дюма притворялся, будто не замечает никакого сходства, и уверенно заявлял, будто выдвигает совершенно новую “теорию типов” 24.

Либиху в Гисене тоже не везло, и его еще больше обескураживали беспорядочные результаты, добытые для него целым батальоном учеников. “Эти проклятые эксперименты опрокидывают самые красивые и стройные теории; быть химиком уже не так интересно”, – сетовал он 25. И он действительно забросил эту область: последняя его работа по органической химии вышла в 1839 году 26. После чего обратился к “совершенно иной стороне науки” – к практическому применению химии для усовершенствования сельского хозяйства 27. Заметив, какую важную роль в росте растений играет азот, Либих придумал, как можно искусственно удобрять почву для увеличения урожая, и теперь благодаря своему открытию быстро разбогател и еще больше прославился.

Либиху пришлась не по душе “теория типов” Дюма, и он решил сообщить об этом всему миру с типичным для него жестоким юмором. В 1840 году Вёлер прислал ему сатирическую миниатюру, высмеивавшую Дюма, рассчитывая, что она будет иметь хождение лишь в тесном кругу друзей. Но Либих напечатал ее в своем журнале Annalen, который на тот момент был главным периодическим изданием, выпускавшим новости мира химии. Он поместил этот материал за подписью S. C. H. Windler (по-немецки Schwindler означало “мошенник, обманщик”), но было совершенно ясно, что мишенью насмешек является Дюма: название намекало на его теорию типов, и начинался текст с энергичного обращения: “Месье!”, с которого, как всем было известно, Дюма всегда начинал свои лекции 28. Далее рассказывалось о том, как он взял кусок ткани и стал замещать все ее атомы, один за другим, хлором, пока в ней не осталось ничего, кроме атомов хлора, но при этом, согласно теории Дюма, она все равно сохранила свой первоначальный тип. Безупречно отбеленная ткань была теперь выставлена на продажу в Лондоне, и все ее “желали купить, забыв обо всех прочих материях, и мечтали сшить из нее ночные колпаки, нижнее белье и тому подобное” 29. Дюма все это нисколько не позабавило. Но он пока оставил провокацию Либиха без внимания. У него и так хватало забот. Хотя он и нанес Лорану очень болезненный удар, тот отказывался лежать смирно и уже поднимал голову.

Бордо, 1839

После переезда Лорана в Люксембург ему по-прежнему не везло в финансовых делах: керамический завод разорился, и Лоран остался даже без той работы, которую он принял с неохотой. Зато ему наконец повезло в любви. Теперь он был женат на Анне-Франсуазе Шробильген, которую все звали Франсиной. Шробильгены были одним из немногих в Эйхе семейств, которые подпали под обаяние странноватого парижанина, хотя их знакомство едва не обернулось полной катастрофой. В гости к ним Лорана привел директор керамической фабрики Норберт Метц. После ужина все уговаривали одну из дочерей-близняшек хозяина, Франсину, спеть для гостей, но она долго отказывалась. Тогда Лоран решил подбодрить ее и сказал, что если она исполнит песню, то он потом тоже споет. И когда пришла его очередь, спел сатирическую песенку “J’ai du bon tabac” (“У меня есть хороший табачок”), которая расхваливала содержимое его табакерки, но завершалась словами “но он не для твоего безобразного носа” 30. Никто из присутствующих не оценил шутку, у всех сделались каменные лица, и Лоран поспешил откланяться. Он был убежден, что сюда его больше никогда не позовут. Однако Шробильгены жили за главными воротами городских стен, а ворота эти, как обнаружил в тот же вечер Лоран, запирались в десять часов. Он понял, что до утра домой уже не попадет, и потому вернулся в дом, из которого только что ушел. Ему ничего другого не оставалось, кроме как пить всю ночь напролет. Отец семейства, Матьё, работал секретарем в городском суде, но, как оказалось, у него был целый ряд увлечений: он сочинял стихи, играл на скрипке и писал бунтарские статьи в журналы, подписываясь как “шро”. Так Шробильгены сделались лучшими друзьями Лорана во всем городе. А в июле 1838 года они с Франсиной поженились.

Вскоре молодожены уехали в Бордо, где Лоран получил место преподавателя химии. На этот отчаянный шаг его толкнуло безденежье, но ему было мучительно больно уезжать от Парижа еще дальше: поездка туда на карете занимала целых пять дней 31. Во Франции в те времена назначение в захолустье воспринималось как смертный приговор профессиональной карьере. И дело не только в том, что ученый оказывался отрезан от кипучей жизни центра, где происходило все самое важное, но и сама тогдашняя университетская система Франции была устроена так, что настоящие исследования получали поддержку только в Париже. В соответствии с официальными инструкциями, лаборатории провинциальных университетов предназначались строго для учебных задач. Не то чтобы профессорам категорически запрещалось заниматься там собственными исследованиями, но смотрели на такие занятия весьма неодобрительно 32. К тому же, когда Лоран приехал в Бордо, там вообще не было лаборатории. В местном университете только-только появился факультет наук, и Лоран как раз возглавил новорожденную кафедру химии. Она помещалась вместе с кафедрами остальных наук во временно отведенной для них пристройке при городской ратуше, и Лоран сам взялся создавать лабораторию, приобретая оборудование на собственные скудные средства. Эта тесная, грязная каморка не шла ни в какое сравнение с новехонькой лабораторией Дюма, где кипела дружная работа целой команды опытных химиков, полных рвения студентов и многочисленных услужливых ассистентов. У Лорана же не было ни одного помощника, и положение казалось ему совершенно безвыходным. “Как же я справлюсь, если я совсем один?” – жалобно вопрошал он. Не получая даже самой элементарной помощи, он каждое утро терял целый час только на подметание и мытье стеклянной посуды. “Вот канальство! Собачья работа! Проклятое захолустье! Что ж такое! Мне совсем никто не