Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

Начал он с древесного спирта – той прозрачной жидкости, которую Дюма назвал метанолом. Соединив ее с салициловой кислотой, он получил новое соединение – метилсалицилат, который пах, как натуральное масло грушанки, и имел такую же химическую формулу. Дюма поддержал Каура, доложив о полученных им результатах в Академии наук и заявив, что такую грушанку “легко произвести искусственным путем” и что она “обладает в точности всеми свойствами натурального масла” 69. Однако Дюма заблуждался. Было одно свойство, которое позволяло их различить. Натуральное масло, получаемое из гаультерии, было оптически активным, а искусственное масло – нет. А еще люди, наделенные острым нюхом, божились, что и пахнут они по-разному.

Но что же это было такое, что улавливал человеческий нос, но что упорно ускользало от любых химических испытаний? Эта тайна казалась еще более неприступной из-за странности, связанной с маслами тмина и перечной мяты. Семена тмина обладают ярко выраженным запахом, глубоким и пряным, и при добавлении в тесто придают ржаному хлебу особую пикантность. У перечной мяты совершенно иной аромат: свежий, легкий и сладковатый. Однако, когда химикам удалось выделить составные части обоих растений, обнаружилось, что в двух веществах присутствует, по-видимому, один и тот же компонент, отвечающий именно за их запах. В остальном они были химически идентичны, различить их можно было только по запаху – и по одной любопытной особенности, связанной с поляризацией: масло тмина вращало поляризованный свет по часовой стрелке, а масло перечной мяты – против. Быть может, запах все-таки нес в себе какую-то информацию, которую никоим образом не передавала химическая формула? Тут поневоле вспоминалось представление об esprit recteur, “направляющем духе” – незримом и неизъяснимом факторе, который и определял восприятие запаха человеком.

Био был убежден, что разгадка заключена в физическом строении молекулы, которое каким-то образом влияет на то, как именно то или иное вещество воздействует на человеческий организм. Запах часто был первой и наиболее непосредственной формой воздействия на органы чувств, и именно он оставался в фокусе внимания Био, который изучал эфирные масла на протяжении тридцать лет. С недавних пор он начал изучать также молекулы другого класса, которые воздействовали на человека еще более ощутимо, – алкалоиды. Собирательно их называли “активными компонентами” вещества; в опиуме это была та составная часть, которая отвечала за притупляющее воздействие, в хинине – та, что сбивала температуру, и так далее. И вот теперь Био хотел проверить, выявит ли его поляриметр какую-либо оптическую активность этих компонентов.

Био сотрудничал с Аполлинером Бушарда – главным фармацевтом центральной парижской больницы Отель-Дьё. В 1840 году Бушарда установил в больнице поляриметр, с помощью которого определял наличие сахара в моче пациентов. Из-за того, что он первым придумал лабораторным путем диагностировать сахарную болезнь, его по праву считают основателем диабетологии. Но Био куда больше интересовал имевшийся у Бушарда доступ к аптечным складам больницы, где хранились самые разные лекарства, токсичные препараты и смертельные яды. В 1843 году, следуя указаниям Био, Бушарда начал помещать в поляриметр одно за другим “активные вещества” и наблюдать за ними. И действительно, удалось выяснить, что они очень активны и вызывают “весьма выраженное и весьма разнообразное” вращение света 70. Особенно впечатлил Бушарда хинин, и, обнаружив в нем “столь прекрасные оптические качества”, он даже задумался: нельзя ли использовать поляриметры для проверки чистоты тех образцов хины, что поставляются в колониальные войска, чтобы таким образом уменьшить ущерб от “вредоносной и убийственной лихорадки”, косившей “ [французских] солдат в Африке”? 71 Он поделился своими открытиями с Био, и тот представил их на рассмотрение Академии наук 72.

Вскоре Био прочитал, что Лорану удалось создать искусственные алкалоиды, и в нем вспыхнуло любопытство. Все алкалоиды, полученные из растений, обладают оптической активностью, а как обстоит дело с искусственными? Био написал Лорану и предложил воспользоваться имеющимися у него инструментами, чтобы испытать искусственные алкалоиды, и Лоран отправился в Париж, как только закончился его учебный год в Бордо. Вскоре они уже получили результаты: ни одно из искусственных веществ не было оптически активным 73. Этот вывод побудил их провести еще целый ряд исследований, которые они начали с чистых образцов хинина и стрихнина, а затем модифицировали их: Лоран заменял атомы водорода хлором, чтобы последовательно получать другие вещества. В процессе этих замещений он на каждом этапе проверял оптическую активность своего нового вещества, а заодно и силу его действующего компонента. Один из бывших студентов Лорана (с той поры, когда он подрабатывал частными уроками), Жюль Мезоннёв, работал теперь ассистентом в Отель-Дьё и проводил опыты с производными стрихнина: скармливал их собакам и наблюдал, как быстро наступает смерть. Вывод был такой: “действие” молекул на организм животного уменьшалось в точности сообразно его “действию” на поляризованный свет, по мере того как вещество постепенно становилось менее натуральным 74. Лоран провел и еще одно сравнение при помощи поляриметра Био: между никотином и анилином, который он приготовил вместе с Хофманом. И обнаружилось, что никотин, извлеченный из растительного сырья, оптически активен, а вот искусственно синтезированный анилин – нет. Этот вывод окончательно загубил мечту Лорана о легком получении алкалоидов из каменноугольной смолы. Свою работу он завершил отрезвляющим рассуждением: “Если одни только натуральные вещества или некоторые из продуктов их трансформации обладают вращательной силой, тогда мы должны навсегда отказаться от мысли воссоздать никотин искусственным путем” 75.

Глава 10

Изучение того, чего не существует

Лондон, 1845

У Лорана почти не осталось друзей. Он пытался писать Августу Хофману – молодому химику, который раньше был очень приветлив к нему, но осенью 1845 года Хофман перестал отвечать на его письма. “Ну и пусть проваливают ко всем чертям!” – говорил Лоран, имея в виду и Хофмана, и всех остальных химиков, не желавших его замечать 1. После того короткого периода плодотворного сотрудничества с Лораном, когда тот приехал на лето в Гисен, Хофман успел сделать головокружительную карьеру. Он оказался человеком невероятно амбициозным – метил очень высоко не только в области химии, но и в личной жизни. Вначале у него возник план жениться на дочери Либиха, да только та не пожелала за него выходить. Тогда он нацелился на племянницу – правда, и этот шаг не увенчался теми результатами, на которые Хофман рассчитывал. Он добился согласия на помолвку, когда Либих был в отъезде, а еще раздобыл себе место преподавателя в Бонне – чтобы прилично зарабатывать и обеспечивать семью. Вернувшись в Гисен, Либих заявил, что его “больно