Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

Колла назвал свое новое вещество essence de Mirbane, “мирбановой эссенцией”, и объявил идеальной заменой эфирному маслу горького миндаля, так как теперь изготовление обходилось в восемь раз дешевле. Не все купились на выдумку о случайном “самостоятельном” открытии. Коллеги-химики отметили, что дата открытия, скорее всего, сдвинута назад нарочно, чтобы создать видимость, будто работа Мэнсфилда опубликована позже, и указали на то, что Колла совещался с учеником Дюма Жюлем Пелузом, чтобы прояснить некоторые подробности (а сам Колла этот факт утаил) 12. Мэнсфилд жаловался, что Колла просто “ловко воспользовался тем хаотическим состоянием, в котором находились наши законы о патентах несколько лет назад, и извлек выгоду из чужого труда” 13. Но эти догадки и подозрения практически никак не повлияли на коммерческий успех, который не замедлил обрушиться на Колла. Независимо от того, кто в действительности совершил открытие, Колла безусловно стал первым, кто начал производить, рекламировать и продавать искусственные духи. Его новый продукт замелькал буквально повсюду. Вскоре уже везде рекламировали мыло и ароматы, содержавшие мирбановое масло. Его нахваливали, утверждая, что оно нисколько не уступает натуральному, но при этом обладает всеми ароматическими свойствами горького миндаля. Более того, по словам Колла, оно было даже полезнее, потому что в настоящем горьком миндале, помимо эфирного масла, содержится еще и довольно много цианистого калия. В мирбане же этого опасного компонента нет, и потому Колла даже задумывался: а не использовать ли его как вкусовую добавку в напитках и ликерах? 14 Какой от этого может быть вред?

Монпелье, весна 1845

Шарля Жерара предостерегали от общения с Лораном – причем сразу на двух языках – с тех самых пор, как он принялся за изучение химии. Он родился в Эльзасе и с самого детства говорил дома по-французски и по-немецки. Позже он сбежал из родного города, чтобы не заниматься семейным делом, и оказался сначала в лаборатории Либиха в Гисене, где задержался на полтора года (в 1836-м и 1837-м), а затем в лаборатории Дюма в Париже – куда приехал в 1838 году, вскоре после отъезда Лорана в Бордо. Лишь на основании слухов, которые до него доходили, он составил представление о Лоране как о человеке вздорном и одержимом ложными идеями. Потому Жерар всячески избегал его и даже критиковал его работы, пытаясь таким образом снискать благосклонность Либиха и Дюма.

Но в 1845 году он уже засомневался в справедливости такого отношения. Он и сам оказался примерно в том же положении, что Лоран: стал университетским преподавателем в Монпелье. Сначала Жерар возлагал на этот пост большие надежды, но уже через полгода его мечты развеялись, и стало окончательно ясно, что жизнь в провинции – настоящая ссылка для ученого. Он остался без денег и без поддержки, без которых проведение исследований было невозможно, а когда все-таки попытался заняться ими, это вызвало неприязнь и косые взгляды других профессоров 15. Однажды на каникулах Жерар и Лоран оказались одновременно в Париже, и Жерар попросил их общего друга – Гюстава-Огюстена Кеневиля, издававшего Revue scientifiique, – познакомить их. Жерар решил устроить небольшое испытание и начал общение с критики некоторых работ Лорана 16. Но Лоран отреагировал на критику спокойно, и вскоре они благополучно разрешили спорный вопрос 17. Лоран оказался совсем не похож на того несговорчивого безумца, каким его рисовал себе с чужих слов Жерар, и вскоре они даже подружились на почве того, как трудно заниматься научными исследованиями в захолустье. “Я умираю здесь от скуки”, – писал Лоран новому знакомому 18. Они выражали друг другу сочувствие по поводу досадного безденежья: Лоран признавался, что ему каждый день приходиться высчитывать каждый грош и прикидывать, “сколько кусков сахара положить в кофе: один или два” 19. Жерар жаловался, что у него всего один ассистент, да и тот неопытный, а Лоран отвечал, что тому повезло иметь хотя бы такого помощника, а вот он в полном одиночестве возится “со своими ретортами и тиглями, пытаясь уследить то за одним, то за другим” 20.

Мало-помалу Лоран обращал Жерара в свою веру. Он убеждал его в необходимости представлять атомы реальными, физическими частицами, и они вдвоем стали первыми, кто рассуждал об атомах и молекулах в том смысле, в каком о них говорят сегодня. Вскоре Жерар принял и подхватил представление об основном ядре, определяемом формой, и об образуемом им ряде. Вместе с Лораном они начали работать с производными опиума, горьким миндалем и спиртом каменноугольной смолы; именно Жерар популяризовал употребление слова “фенол” для обозначения спирта смолы 21. Теперь, когда у Лорана появился хотя бы один собеседник, он еще глубже погрузился в собственный мир. Он изобрел совершенно новую номенклатуру и собственные прихотливые правила, призванные “обозначить число и порядок расположения атомов” 22. Он сам признавал: “Поначалу некоторые из этих названий могут показаться довольно диковинными… Быть может, кто-то засмеется, услыхав такие слова, как хлофенеза, бронафтиза, индиназа, хлоринидинеза, арефазум и так далее” 23 Но при этом он утверждал, что они лучше отражают скрытую от глаз действительность.

Лоран и Жерар сообща строили планы: как атаковать химический истеблишмент и опрокинуть его устарелую доктрину. Жерар был на девять лет младше Лорана и отважнее, чем он. Лоран предпочитал вести, как он выражался, “партизанскую войну” и бить по противникам стратегическими выстрелами, но при этом знал, когда лучше воздерживаться от ведения огня. Жерар же предпочитал другой план боя: развернув знамена, мчаться по открытому полю во весь опор и во всеуслышание поносить неприятельские идеи. Теперь уже Либих предостерегал в своем письме Лорана, чтобы тот держался подальше от Жерара, и напоминал, что Лорану есть что терять, ведь у него имеется хотя бы репутация первоклассного экспериментатора 24. Но двое оппозиционеров продолжали действовать заодно, образуя, как выразился Либих, “чудовищный альянс”. Высматривали они и других потенциальных союзников и одно время подумывали, не “включить ли в свою лигу” Хофмана, но тот отклонил их предложение, сказав, что не видит в этом смысла 25. Они списались с бывшим партнером Эдуарда Ложье Крамером, жившим теперь в Милане 26. От самого Эдуарда сейчас не приходилось ждать большой помощи. Он тоже разорился, просто его капитал таял чуть медленнее, чем у Лорана; прежде чем обанкротиться, Ложье неуклонно беднел из года в год, а потом снова устроился директором лаборатории при парфюмерном магазине. Но теперь он работал уже не на отца, а потому не пользовался