Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

прежней свободой, и у него оставалось меньше времени на химические исследования. Лоран и Жерар продолжали работать сообща, но в изоляции от всех остальных. Вставал один важный вопрос: где же им публиковаться? Было два главных химических журнала: Annales и Annalen, и один контролировал Дюма, а второй – Либих. “Там мы не сможем высказать все, что хотим”, – признавался Лоран, ведь им пришлось бы лишь излагать результаты экспериментов и помалкивать о своих взглядах на строение молекул 27. Они нашли выход – публиковаться в журнале Кеневиля, но уже вскоре заговорили о том, что неплохо бы основать собственный журнал, который стал бы рупором их отдельной школы химической мысли.

Для начала же нужно было выбраться из своих захолустий. Жерар предложил снять вместе комнатку в Париже, в Латинском квартале 28. Дюма по-прежнему держал под цепким контролем столичные лаборатории и теперь занимал уже все бывшие должности Тенара. Лоран питал надежду “попытаться сблизиться” с ним 29. В конце концов, Дюма уже сам подавал некоторые признаки разрядки в их отношениях: выдвинул кандидатуру Лорана на награждение Большим Крестом – высшей степенью французского ордена Почетного легиона, а также назначил его в апреле того года членом-корреспондентом Академии наук. Это звание обычно присваивалось ученым, жившим за пределами Парижа, и хотя Лоран по-прежнему не мог посещать заседания Академии, он получал право через кого-то из действительных членов представлять на ее рассмотрение научные доклады. Лоран надеялся, что, быть может, сумеет наконец расположить к себе Дюма, и тот найдет ему местечко в Париже. Он с нетерпением дожидался окончания весеннего семестра, чтобы отправиться в путь. Жерар, живший еще южнее, заканчивал занятия раньше Лорана и потому намеревался сначала ненадолго остановиться в Бордо, а оттуда ехать в Париж уже вместе с Лораном. “Приезжайте, посмотрите на мою кухоньку и мои продукты, – писал ему Лоран в конце июня. – Поедем в державный город вместе и там под воздействием табачного дыма и более свежего воздуха, нежели тот, что стоит в наших лабораториях, будем строить воздушные замки” 30.

Париж, лето 1845

Пробыть в Париже вместе им довелось совсем недолго. Они приехали туда 20 июля, а уже в августе Жерару пора было возвращаться в Монпелье, чтобы готовиться к осеннему семестру. А Лоран решил задержаться подольше и договорился со своим начальством в Бордо о предоставлении ему отпуска. Правда, ему урезали жалованье вдвое, а прожить на такие деньги в Париже было затруднительно 31. Лоран стал подыскивать квартиру, куда осенью к нему могли бы приехать жена с сыном из Люксембурга, где они по обыкновению проводили летние месяцы. Ему непременно хотелось, чтобы там были и сад, и лаборатория, но все оказывалось ему не по карману. Лучшим вариантом, который Лоран нашел, оказалась маленькая квартирка на четвертом этаже на рю де л’Юниверсите, но разместить там химическое оборудование было негде. И он в очередной раз горько пожалел о пропавших понапрасну деньгах, заработанных у Ложье: в письме Жерару он вспоминал неудачное вложение как “глупую ошибку” 32.

В октябре дела пошли под откос. Заболел сын Лорана, четырехлетний Герман: слег в постель и не мог ходить. Растаяли скудные сбережения. Лоран писал, что денег у него “в кармане не больше, чем у крысы на кончике хвоста” 33. Он разругался с ректором Бордоского университета, который отказался продлевать ему отпуск и требовал, чтобы Лоран возвращался и приступал к работе. Лоран же не желал этого делать. “Уж лучше я буду мести парижские улицы, чем вернусь в этот проклятый городишко!” – писал он Жерару 34. Ему перестали платить – и он остался даже без мизерной половины жалованья.

В середине октября Лоран в сокрушенном состоянии духа перебрался вместе с женой и сыном к тестю и теще в Люксембург, где готов был наняться на любую работу, лишь бы за нее платили 35. Но тут из Парижа пришла новость, полоснувшая его как ножом по сердцу. Еще в августе, сделавшись членом-корреспондентом Академии наук, он подумал, что его молитвы услышаны: наконец-то его труды будут зачитывать перед собравшимися академиками, и они сами, без подсказок Дюма или Либиха, смогут судить о написанном. И Лоран представил работу, в которой красноречиво и ясно изложил доводы в пользу того, как важно понимать пространственное устройство молекулы. Химия, писал он, похожа на шахматную игру. В ней имеет значение расположение всех фигур. Однако большинство химиков-аналитиков вели себя иначе и просто сметали все фигуры с доски, смешивали их как попало, а потом рассортировывали по отдельным кучкам. Выходило так, что они сначала разбивали молекулу на составлявшие ее атомы, а затем пересчитывали атомы, чтобы вывести, как выражался Лоран, “неодушевленную формулу”, при этом уничтожив ту самую сущность, которую сами же стремились постичь 36. Он призывал отказаться от такого грубого метода и вместо него выработать подход, позволяющий понять само строение молекулы – например, по аналогии с ее кристаллической формой.

Но доводы Лорана так никто и не услышал. Постоянный секретарь Академии наук Франсуа Араго представил доклад и зачитал оттуда вслух всего несколько фраз, которые его больше всего позабавили. Вся эта работа, всячески намекал он, выглядит очень смешно – взять хотя бы название, в котором Лоран поименовал предметы своего исследования так: фталамовая, энантовая и пимаровая кислоты. Эти названия Лоран придумал сам, и они составляли часть его рационально устроенной и всеохватной системы, но для слушателей прозвучали как полная бессмыслица. Свою работу Лоран начал с эффектного риторического приема, заявив, что химия занимается “изучением того, чего не существует” 37. Далее он пояснял эту мысль: химики могут измерить содержание атомов в молекуле лишь после того, как уничтожат в процессе анализа саму эту молекулу.

Но Араго зачитал только первую эффектную фразу, потом пропустил все разъяснение и перешел к последней фразе, в которой Лоран обращался к читателю с увещеванием: “Сейчас не время вдаваться в подробные объяснения на эту тему. Я лишь желаю показать, что если мы хотим узнать что-то о расположении атомов, необходимо решительно отказаться от того пути, по которому мы шли до сих пор” 38. Араго умел завладеть вниманием публики и мастерски выдерживал комические паузы. Прочитав эту фразу, он ненадолго замолчал, а потом сказал, что процитированные им заявления – это, пожалуй, très tranchant – “чересчур категорично”. Тогда в зале воцарилось “ироничное веселье”, и самые важные и бесценные идеи Лорана утонули в смехе, изобличавшем общее непонимание 39.

Лоран и сам предвидел, что люди будут смеяться