Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

к баррикадам явился Виктор Гюго. Он проснулся 23 февраля до рассвета, отправился бродить по парижским улицам и осматривать десятки баррикад, сооруженных накануне. Перечислив их в своих заметках, он удостоил характеристики “хорошие баррикады” только одни – те, что были воздвигнуты на рю Бур-Л’Аббе 7. Гюго опросил местных лавочников и выяснил, что в целом они поддерживают восставших. “Они строят баррикады по-дружески”, не чиня неудобств жителям окрестных домов, заметил один из опрошенных; он очень сочувствовал борцам за свободу, которым пришлось ночевать прямо на земле за мучным возом, ведь после дождя там все раскисло 8.

Забрезжил день, явились жандармы с пушками и ружьями, засвистели ядра и пули 9. Один из полицейских отрядов численностью около полусотни человек ворвался на рю Бур-Л’Аббе и занял оборонительную позицию в проезде Пети Юрлёр, прямо напротив магазина Laugier Père et Fils. Жандармы вели беспорядочную пальбу по улице, а мятежники, скрывавшиеся в домах, то и дело высовывались и отстреливались. Перестрелка продолжалась целый день. К вечеру ближайший к проезду угол здания был настолько изрешечен пулями, что просто рухнул и рассыпался 10. Поскольку количество повстанцев все росло и исчислялось уже тысячами, жандармы, засевшие в проезде, отступили и укрылись вместе с остальными во внутреннем дворе Лепажей. Они заперлись, укрепили дверь изнутри и начали обдумывать свое положение.

Посовещавшись, жардармы решили сдаться. Они целый час вели с мятежниками переговоры об условиях капитуляции, а потом вышли из своего укрытия – без оружия и цилиндрических головных уборов – киверов, или “шако”, – которые составляли часть полицейской формы. Сдавшиеся жандармы гуськом поплелись по улице, где горожане с горящими факелами и оружием распевали “Марсельезу” 11. Толпа вновь двинулась в сторону Отель де Виль – туда же, куда в 1839 году устремлялись Барбес и Бланки, но на сей раз по пути она все разрасталась и разрасталась. Восстали жители всего Парижа – и город повсюду перегородили баррикады. Мятежники благополучно доставили жандармов-узников в ратушу, но слабость позиции короля уже стала очевидной. Вскоре он отрекся от престола и бежал в Англию под именем “Джона Смита”. В истории он остался последним королем Франции.

Франция снова сделалась республикой, и за управление страной взялись радикалы и социалисты. Барбес, выйдя из тюрьмы, сразу же получил депутатское кресло в Учредительном собрании, где к нему присоединились Бланки, Пьер Леру и Жан Рейно. Их друг, бывший сенсимонист Ипполит Карно, стал министром просвещения и привел с собой Рейно, назначив его заместителем государственного секретаря 12. Здесь собрались многие старинные друзья и политические попутчики Лорана – и случилось так, что им как раз требовался химик 13. Десятки лет пробирным мастером Парижского монетного двора, анализировавшим содержание металлов в чеканившейся монете и наблюдавшим за производством, был химик Жан д’Арсе, но после его кончины в 1844 году должность пустовала. И вот, уже через месяц после революции, 13 марта 1848 года, пробирным мастером назначили Лорана.

Илл. 31. Баррикада на рю Сен-Мартен недалеко от рю Бур-Л’Аббе, где жандармы угодили в западню, пытаясь защитить от мятежников оружейный магазин.

Наконец Лоран получил то, о чем всегда мечтал: место и должность в Париже! Парижский монетный двор (La Monnaie) был почтенным учреждением, он существовал уже тысячу лет и размещался в пышном, похожем на дворец здании на берегу Сены, прямо возле Нового моста. Однако рабочее место Лорана находилось не в самом этом просторном здании, выстроенном в неоклассическом стиле, а в подземном помещении без окон, где царила постоянная сырость, потому что сквозь стены незаметно просачивалась речная вода. К тому же, там было совершенно пусто – и Лорану пришлось самому привозить все необходимое оборудование. Но он не унывал и твердо вознамерился добиться своего. Он слишком долго ждал, чтобы теперь упустить так удачно подвернувшуюся возможность.

Париж, рю д’Ульм, 1848

В феврале, когда грянула революция, Луи Пастер работал в лаборатории Жерома Балара. С баррикад долетали звуки выстрелов, и Пастера завораживала сама мысль о вспыхнувшей борьбе за свободу и справедливость. “Сейчас на наших глазах претворяется в жизнь великое и возвышенное учение, – писал он родным домой, – и если понадобится, я сам охотно примкну к борьбе за святое дело Республики” 14. Он вступил в ряды Национальной гвардии, которая появилась вскоре после победы революции и стояла на страже Республики. “Как же изменилось все наше бытие!” – восклицал Пастер, наблюдая за тем, как Франция рождалась заново – уже как страна свободных людей 15. Однажды в апреле, переходя площадь Пантеона, он увидел какое-то дощатое сооружение с надписью “Алтарь нашей страны”. Кто-то сказал, что здесь собираются пожертвования в пользу Республики, и тогда Пастер ринулся домой (он жил при Высшей нормальной школе), перерыл все ящики и, вернувшись на площадь, положил на алтарь все свои сбережения: 150 франков.

Но эти революционные бури нисколько не остудили его пылкое желание работать в лаборатории. Напротив, его только окрыляло ощущение, что мир вокруг словно рождается заново, и работа спорилась. Осенью предыдущего года Пастер завершил свою диссертацию и теперь занимался новым проектом, подступаясь к самим первоосновам жизни. На верстаке у него лежала раскрытая записная книжка с заголовком: “Тартраты (Вопросы, ждущие разъяснения)” 16. Вещество, о котором шла речь, было довольно простым: оно образовывалось при изготовлении вина как побочный продукт. Обычно виноделы обнаруживали винный камень (тартар) на дне бочки, когда опустошали их, и отскребали этот налет, а потом перемалывали, очищали и продавали как виннокислый калий, или кислый тартрат калия: в кулинарии он применялся для изготовления пекарского порошка (разрыхлителя теста). Впрочем, винный камень мог видеть каждый, кто когда-либо откупоривал бутылку вина: он крупными кристаллами нарастал на нижней части пробки. В красных винах эти кристаллы могли быть темно-фиолетового или аметистового оттенка, в белых же – ясными и искристыми, как алмазы. Собственно, среди энофилов их так и называли – “винные алмазы”.

Пастер, как и Лоран, вырос в восточной Франции, среди виноградников. Его ближайшими друзьями были сыновья соседа-винодела Верселя, братья Жюль и Альтен, и он часто играл у них и даже помогал с уборкой урожая 17. У семьи самого Пастера была своя сыромятня, и для обработки кожи как раз пригождались тартраты из отработанных виноматериалов. В пятнадцать лет Луи отправили в Париж на учебу вместе с Жюлем, сыном винодела. Но он не вынес жизни в большом городе. Он слишком скучал по дому, по родному краю с его красками и запахами. “Если