Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

придумал, как можно дешево производить это вещество. В адрес же Колла жюри ограничилось лишь самой скромной похвалой, отметив, что все те разнообразные продукты, которые он выставил, изготовлены из нитробензола “большей или меньшей чистоты”, и проигнорировав используемое им самим “причудливое название” “мирбановая эссенция” 44. Жюри удостоило его почетного упоминания и médaille de prix, ценной медали – довольно скромных наград за его достижения.

Однако Колла ничуть не расстроился и превратил само свое участие в Всемирной выставке в очередной повод для саморекламы, и продажи его “мирбанской эссенции” во Франции заметно взлетели. Кеневиль продемонстрировал новые духи в следующем томе своей постепенно выходившей серии “Секретов искусства”, и там Колла раскрыл некоторые подробности процесса их изготовления 45. Мадам Сельнар добавила сведения об этом аромате в текст своего “Руководства парфюмера”, переизданного в 1854 году, подкрепив при этом заявлением, будто эта “эссенция” даже лучше натурального миндального масла, так как не содержит никаких токсичных компонентов вроде цианида 46. Продажи мирбана не просто подскочили – его применение существенно расширилось, выйдя за рамки парфюмерии и мыловарения. Его начали использовать как ингредиент для приготовления леденцов, кондитерских изделий, сиропов, масел для волос, кремов для лица, очищающих паст и так далее. Например, его особенно ценили за способность перебивать запах псины от мокрой шерсти. Люди втирали это средство в кожу лица и головы, принимали внутрь с едой и питьем, носили пропитанную им одежду, наводили им чистоту в доме. Иногда кто-то из них жаловался на головные боли или слабость, но ведь такое от чего угодно могло приключиться, верно же?

Эйх, Люксембург, 1851

А сколько же химических веществ проглотил за многие годы Лоран, и какие последствия это имело? Такой вопрос он сам задавал себе весной 1851 года, когда предавался ежедневному отдыху на солнце и – все менее успешно – пытался набрать в легкие свежий воздух. Он умирал от чахотки – роковой болезни, унесшей в эпоху романтизма жизни многих поэтов и художников. Теперь эта болезнь называется туберкулезом, и известно, что ее вызывает бактериальная инфекция, а в то время врачи еще спорили о причинах недуга и часто объясняли его неуравновешенностью страстей: будто бы чаще он поражает тех людей, в ком волнение чувств приводит к поломке не очень крепкого организма 47. Жизнь Лорана и вправду проходила в постоянной борьбе, но к нему судьба оказалась особенно жестока: как только он наконец обрел предмет своего давнего желания – должность в Париже и свою лабораторию, – у него иссякли силы, необходимые для того, чтобы всем этим пользоваться. Едва он приступил к работе в монетном дворе, как у него началось кровохарканье – верный признак чахотки. Смерть приближалась медленно, годами, а тело Лорана постепенно слабело и разрушалось, словно что-то разъедало его изнутри. Болезнь была неумолима, и у Лорана не было никаких сомнений в том, что до пятидесятилетия он не доживет.

Все довольно быстро пошло под откос: его здоровье, работа и сама новая республика, которая, как многие надеялись, должна была положить начало эпохе справедливости и равенства. В 1848 году, казалось бы, забрезжила новая заря: во Франции была провозглашена Вторая республика, и власти, отменив имущественный ценз, предоставили избирательное право всем взрослым мужчинам. Но результаты первых же президентских выборов принесли разочарование. Не имея ни малейшего гражданского воспитания, получившее новые свободы крестьянство проголосовало за человека с самым узнаваемым именем – за тусклого и бездарного Луи-Наполеона Бонопарта, чье единственное отличительное качество состояло в том, что он приходился племянником настоящему Наполеону. Обозначился консервативный разворот, и эта попятная волна вновь вынесла наверх Дюма: его избрали в Законодательное собрание Франции. Они с Луи-Наполеоном сразу поладили. “Вы станете моим Шапталем”, – объявил новоиспеченный президент и в октябре 1849 года назначил Дюма министром сельского хозяйства и торговли 48.

К тому времени врачи запретили Лорану работать в сырых подвалах монетного двора. Надежда ненадолго блеснула в 1850 году, когда освободилось место заведующего кафедрой химии в Коллеж де Франс. Когда Тенар ушел в отставку в 1845 году, его место занял Пелуз, а теперь и он собрался уйти на покой. Био был старшим преподавателем физики в Коллеж де Франс и бросился уговаривать профессоров другого факультета поддержать кандидатуру Лорана. К сожалению, решение принимали не преподаватели: оно было всецело в руках секретного комитета, в состав которого вошли химики из Академии наук. А ими верховодил Дюма, отдававший предпочтение другому кандидату – Балару. Казалось, судьба уготовала Лорану еще один суровый урок: он лишний раз убедился в том, как неравномерно распределяются в мире ресурсы. Ведь у Балара уже и так имелась идеально обустроенная лаборатория в Высшей нормальной школе (где Лоран и встретился с Пастером), но ему предоставили еще одну – даже лучше первой, на факультете наук, когда в 1847 году он возглавил там кафедру химии. Таким образом, в Коллеж де Франс Балару предстояло получить уже третью по счету большую лабораторию, тогда как Лоран продолжал прозябать в своей плесневой подземной норе, совершенно непригодной для работы. Био пришел в такую ярость, что, явившись в Академию, потребовал предоставить ему слово и выступил с гневной речью с призывом к “научной справедливости” 49. Балар уже имел все необходимые средства для проведения любой работы, которую только пожелал бы проделать, но при этом, как отметил Био, ничем особенным не занимался. Лоран же, напротив, выпускал одну статью за другой благодаря исключительно “личным стараниям, без посторонней помощи, и ценой тяжелых жертв” 50. Давать Балару новую лабораторию бессмысленно, она не принесет ему абсолютно ничего, а вот для Лорана могла бы стать спасением. Это все равно что наваливать еду в тарелку уже сытому человеку, не желая замечать, что рядом сидит умирающий от голода. Нацеливая свои нравственные обличения на Дюма и химическую секцию Академии, после выступления Био еще и отпечатал свою речь в типографии и сам ее распространил. Но все его усилия пошли прахом: должность отдали Балару.

Друзья Лорана один за другим бросали его. Хофман прекратил с ним общаться уже давно. Отвернулся от него и Жерар, признавший, что “бедняга Лоран” совсем не годится в союзники 51. Даже Пастер отстранился. Он желал опубликовать свою докторскую диссертацию, а для этого было необходимо пойти на попятную и начисто отказаться от повлиявших на него когда-то идей Лорана 52. Изменились и политические взгляды самого Пастера: юношеский восторг, испытанный им в момент революции 1848 года, сменился более консервативным стремлением к порядку. (В мае 1848-го