Эликсир. Парижский парфюмерный дом и поиск тайны жизни - Тереза Левитт

Пастер. Ему удалось раздобыть часть того паратартарического тартрата, который Мичерлих прислал в Париж, после чего Пастер сделал кристаллы и из него, и из нормального тартрата, проведя их реакции с калием, аммиаком и подобными веществами для получения солей. Вначале он рассмотрел обычные тартраты. На первый взгляд, образованные ими кристаллы были идеально симметричными, но через некоторое время Пастер заметил кое-что совершенно новое: как он выразился, “крошечные грани, выдававшие асимметрию”, то есть выступы, имевшиеся только с одной стороны кристалла 27. Для такой асимметрии, которую заметил Пастер, существовало специальное слово – ее называли гемиэдрической, или полугранной. Этот тип асимметрии хорошо знаком кристаллографам, и обычно он наблюдается у кристаллов кварца. Пастеру это показалось важной подсказкой. Ведь кварц – неорганический минерал, но при этом он оптически активен. Хотя на молекулярном уровне он и симметричен, его кристаллам свойственна асимметричная форма, и именно это, похоже, “перетягивает” свет на одну сторону при оптической активности. Пастер подумал, что за оптической активностью виннокаменной кислоты может стоять похожий процесс.

Затем он пригляделся к кристаллам “искусственных” паратартратов. Поскольку они не были оптически активными, Пастер подумал, что, наверное, они должны быть совершенно симметричными: возможно, это и есть та самая отличительная черта, которую искал и не находил Мичерлих. Но в итоге он обнаружил нечто намного более странное. Эти кристаллы тоже оказались гемиэдрическими, но, в отличие от тартратов, у которых все грани выступали с одной стороны, у паратартратов одни грани были обращены влево, а другие – вправо. Когда Пастер впервые заметил этот феномен, у него, как он потом рассказывал, “ёкнуло сердце” 28. Он понял, что вот-вот разгадает давно мучившую его тайну. И вот он медленно и осторожно принялся вручную разделять кристаллы на две кучки: в одну отправлялись те, чья кристаллическая структура была в точности такой же, как у тартратов растительного происхождения, а в другую – кристаллы, являвшиеся зеркальными подобиями первых. Затем он по отдельности исследовал представителей каждой группы в поляриметре – и обнаружил, что теперь они сделались оптически активными. Те, что были идентичны тартратам, отклоняли плоскость поляризации приблизительно на 7 градусов вправо, а кристаллы из зеркальной группы – на тот же угол, только влево. Этим все и объяснялось: они просто взаимно нейтрализовали друг друга, и потому, когда они были перемешаны, создавалось впечатление, что кристаллы оптически неактивны 29. Пастер выбежал из комнаты, словно Архимед, схватил за руку чуть ли не первого встречного и потащил его в Люксембургский сад, по дороге объясняя суть только что сделанного открытия 30.

Он выложил новость и Балару – тот мог бы вместо Пастера доложить о ней в Академии наук. Но Балар даже не стал дожидаться очередного официального заседания и просто принялся во всеуслышание рассказывать об открытии Пастера в углу библиотеки, куда академики приходили пообщаться. Был там и Дюма, и он слушал очень внимательно. Био тоже подслушал разговор, после чего подошел к Балару и спросил: “А вы уверены?” 31 Он захотел познакомиться с молодым человеком, раскусившим задачу, которая ему самому оказалась не по зубам, и проверить результаты. Так и получилось, что однажды утром ранней весной 1848 года Пастер постучался в дверь квартиры Био при Коллеж де Франс. Позже Пастер рассказывал, что и в голосе, и в жестах старика чувствовалась недоверчивость 32. Био попросил Пастера приготовить соль паратартрата прямо у него на глазах, выдал ему материалы из собственных запасов – соду, аммиак и, самое главное, виноградную кислоту, с которой до этого работал сам. Пастер принялся за дело, и Био следил за каждым его движением. Потом он поместил жидкость в тихий уголок квартиры, чтобы она стояла там и спокойно кристаллизовалась, и сказал Пастеру, что пришлет за ним, когда кристаллы будут готовы.

А спустя несколько дней, когда Пастера позвали продолжить опыт, он рассортировал кристаллы на два типа, выловив лучшие экземпляры и обтерев с них присохший маточный рассол (eau mère). Этот эксперимент оказался дьявольски трудным для многих из тех, кто попытался его повторить. Обычно различия между кристаллами двух типов очень непросто увидеть, и, по-видимому, Пастер недаром упорно добивался образования особенно крупных кристаллов. А еще ему сопутствовала удача, когда он охлаждал свою виннокаменную кислоту на подоконнике. Правосторонние и левосторонние кристаллы разделяются только при температуре ниже +26 °С, и если бы дело происходило в более жарком месяце, то открытия могло бы и не произойти. Но Пастеру удалось все успешно проделать еще раз для Био, а затем старик взялся за дело уже сам. Он приготовил соли в растворе, который поместил в поляриметр. Убедившись своими глазами в правоте Пастера, он взял его за руку и с восхищением заявил: “Мой милый мальчик, я так любил науку всю мою жизнь, что сейчас я тронут до глубины души” 33. Он бился над этим вопросом тридцать лет – и вот наконец получил ответ. Натуральные продукты оптически активны потому, что обладают фундаментальной асимметрией, которой лишены продукты искусственные. И этот вывод лишь еще больше подкрепил уверенность Био в том, что попытки воспроизвести натуральные вещества искусственными средствами – глупость.

Лондон, 1851

Август Хофман давно уже сделался знаменитостью на лондонской общественной сцене. Он читал лекции по химии в Виндзорском замке перед самой королевой Викторией и частенько ужинал с представителями британской аристократии, причем славился таким дружелюбием, любезностью и остроумием, что те почти забывали, что он – немец. С годами его облик преобразился: вместо короткой остроконечной бородки-эспаньолки, что носили во времена его молодости, он отрастил длинную и пушистую бороду, какие вошли в большую моду в викторианскую эпоху. А еще он разбогател, консультируя промышленников. Королевский химический колледж, которым он руководил, ориентировался в гораздо большей степени, чем университеты Франции или Германии, на практическое применение науки, и многие из студентов, работавшие под началом Хофмана, имели связи в промышленном мире. Он и сам вошел в роль и сравнивал свое положение директора с положением “промышленника, управляющего великолепной машиной” 34.

Хофман давно уже оборвал всякую связь с Лораном. В 1851 году он посетил Париж, и Тенар дал в его честь обед в своем доме в Фонтене-о-Роз. Бутылки самых изысканных вин откупоривались одна за другой. Как вспоминал потом сам Тенар в письме к другу, в тот вечер у него собрались все парижские химики – за исключением “ТЕХ ДВОИХ”, которых он не назвал по именам, однако можно не сомневаться, что он имел в виду Лорана и Жерара 35. Но, несмотря