Ткач Кошмаров. Книга 7 - Юрий Розин

минут я смог сесть. Голова кружилась, перед глазами плыло, дышать по-прежнему трудно, но позвоночник держал, а руки слушались. Я посмотрел на себя — всё ещё худой, рёбра проступают, запястья тонкие, как у подростка. Но не мумия. Уже не мумия.

Я поднялся. Шатнуло, но устоял.

Взгляд упал на самоцветы.

Горка почти не уменьшилась. Рассыпались пылью едва ли десять процентов. Оставшиеся мерцали всё тем же синим светом, разве что чуть тусклее. Я потянулся к ним восприятием Аватара, оценил остаточный заряд — и медленно выдохнул.

Больше двух третей. В самоцветах оставалось больше двух третей энергии.

Я сильно — очень сильно — недооценил их ёмкость.

А это означало…

Я стоял и смотрел на мерцающую горку, и мысль, от которой хотелось одновременно расхохотаться и застонать, оформлялась с неумолимой чёткостью.

Третий уровень. Прорыв со второго на третий — наименее энергозатратный из всех. А значит сейчас ее тут было куда больше, чем нужно. И каждый день промедления значил еще день, в который что-то могло пойти не так.

Я тяжело сел обратно на пол. Провёл ладонью по лицу, вытирая холодный пот.

— Ну что ж, — сказал в пустоту. Голос — хриплый, слабый, чужой.

Аватар занял прежнее место. Я нащупал связь с самоцветами. Энергия послушно потекла — привычно, ровно, заполняя Аватар и устремляясь к следующему барьеру.

Третий уровень Истребления Смерти. Угасание Разума.

На этот раз оттока жизненной силы не последовало. Тело оставалось таким же — слабым, истощённым, но стабильным. Питательный раствор не требовался. Капельницы были не нужны.

Потому что забирали не плоть.

Первым ушёл запах. Сухой, минеральный аромат камня и металла, к которому я привык за часы в камере, просто исчез. Не ослаб, не притупился — отключился, как лампа, которой выкрутили выключатель. Секунду назад воздух пах изоляцией и моим собственным потом. Теперь — ничем.

Потом — вкус. Я облизнул губы и не уловил ничего. Ни сухости, ни солёного привкуса слюны, ни температуры собственного языка на потрескавшейся коже.

Осязание. Пол под ногами, холодный и твёрдый, перестал быть таковым. Перестал вообще БЫТЬ. Я знал, что сижу на полу, — но не ощущал этого. Руки лежали на коленях — но не чувствовали ни ткани, ни кожи, ни тепла.

Слух. Тишина камеры — и прежде почти абсолютная — сделалась абсолютной в полном, чудовищном смысле слова. Я щёлкнул пальцами. Движение произошло — я видел его, — но звука не раздалось. Открыл рот, выдохнул, шевельнул связками.

Ничего.

Глухота — полная.

И наконец — зрение.

Свет кристалла под потолком принялся тускнеть. Не по-настоящему — кристалл горел с прежней силой, — а в моём восприятии. Контуры предметов размывались, цвета блёкли, как выцветающая фотография. Стены, самоцветы, Аватар — всё погружалось в серую муть, которая густела, густела, густела…

Наступила темнота.

Полная. Непроницаемая. Бездонная.

Ни зрения, ни слуха, ни запахов, ни вкуса, ни прикосновений. Вскоре отключились и все остальные, не такие очевидные чувства, вроде ощущения равновесия или понимания времени. Ни дыхания, ни сердцебиения, ни веса. Сижу или лежу — не разобрать. Где верх, где низ, где стена, где пол — неизвестно.

Пустота.

Не метафорическая. Настоящая. Та, в которой нет ничего, кроме тебя, и даже «ты» — под вопросом, потому что без ощущений, без внешних ориентиров, без обратной связи от реальности «ты» — это голос в голове. А голос в голове без ушей, без тела, без контекста — это…

Стоп.

Нет. Не поддаваться. Не уходить по этой дорожке. Пустота — тоже ловушка, и, возможно, опаснее увядания. Тело можно восстановить. Разум, потерявший себя в абсолютном вакууме, — нельзя.

Я стиснул… что? Зубы? Не ощущал зубов. Кулаки? Не ощущал рук. Стиснул нечто — внутреннее, непоименованное — и принялся держаться за него, как за единственный поручень над пропастью.

Ритуал продолжался. Я знал, потому что процесс не остановился — тонкая нить связи с Аватаром не порвалась, хотя истончилась до предела, едва ощутимая, как далёкий свет маяка в тумане, не способная дать мне хоть какой-то ориентир, уходя в небытие. Аватар поглощал энергию, давил на барьер, а мой разум платил цену.

Сколько прошло? Минута? Час? День?

Невозможно было определить. Без внешних ориентиров время перестало существовать. Нет смены света и тьмы, нет тиканья часов, нет усталости и бодрости, нет голода и сытости. Есть только мысль. И мысль, оставшись наедине с собой, пожирала сама себя.

Я думал о Юлианне. О том, как она стояла передо мной, и в её глазах — что-то, что я до сих пор не мог… Мысль ускользнула. Я ухватил её за хвост и потянул обратно. Юлианна. Да. Её голос. Какой у неё голос? Низкий? Высокий? Я помнил его, но не мог воспроизвести в мыслях.

Ладно. Не голос. Лицо. Я помнил лицо. Но без зрения воспоминание сделалось плоским. Абстрактным. Набором описательных характеристик, а не образом.

Ничего. Достаточно знать, что она существует. Что она где-то есть. Что однажды я выйду из этой пустоты и увижу её.

Если пустота кончится. Но кончится ли?

Время тянулось. Или не тянулось — трудно сказать. Может, прошло двадцать минут. Может — двадцать часов. Может — двадцать лет. Мысли приходили и уходили, как волны прибоя по берегу, который я не видел, не слышал и не осязал.

Я думал о планах. О ритуале третьего проводника. О лаборатории. О клане Шедар. О паутине, которую ещё предстоит сплести. Каждая мысль — якорь, удерживающий сознание на месте, не дающий рассыпаться. Я перебирал их, как чётки, одну за другой, возвращаясь к началу, когда заканчивался последний камушек.

Но якоря ржавели. Планы, ещё недавно железобетонные, теряли чёткость. Детали размывались. Имена тускнели. Зачем мне ритуал? Зачем сила? Зачем вообще выходить из этой пустоты, если в ней — по крайней мере — безопасно?

Никто не найдёт, никто не ударит, никто не предаст. Тишина. Покой. Отсутствие.

Нет.

Юлианна.

Дарган. Нимпус. Раган. Харна. Все, кто зависел от меня, ждал от меня, верил — пусть даже я никогда не просил их об этом.

Ананси. Сепа. Мои собственные части, запертые снаружи, ждущие моего возвращения.

Тихая Звезда. Всё, что я оставил. Всё, что ещё предстоит вернуть.

Человек, которого я убью, если доберусь до него.

Человек, которого я спасу, если окрепну достаточно.

Женщина, которой я скажу…

Что-то.

Я не помнил — что именно. Но знал, что должен сказать.

Прошли годы. Нет, не годы — но так воспринималось. Вечность, спрессованная в отсутствие времени. Я висел в пустоте, как муха в янтаре, и единственное, что