Мифы и легенды Румынии - Наталья Георгиевна Осояну

он с собой свой символ власти и трон, который намеревался водрузить выше Господнего и тем самым превзойти Его. Как увидел Скараоцкий деда при пушках, спросил его и Господа, не видали ли они сбежавшего батрака.

— Нет!

Суетливые черти понеслись прочь, и тут Господь сказал Сынтилие:

— Брат Илие, я не знаю, что это за шум и гам… — а это шли все новые и новые отряды чертей, — но ты не мог бы навести здесь красоту, как на военном параде? Я же погляжу, на что ты способен в старости.

Сынтилие только этого и ждал; начал он стрелять из пушек, и каждый выстрел попадал точно в цель. Кому-то голову разбил, кому-то крыло оторвал, кому-то ногу; и падали черти на землю, кто куда. Вот почему ныне на земле полным-полно чертей. (А если хочешь построить дом, захватить некое место, надобно позвать священника, чтобы он изгнал оттуда чертей.) Какой поднялся грохот на небе и на земле! И пожалел Господь, но не чертей, а свои творения…

А Скараоцкий в конце концов взмолился, дрожа:

— Останови парад, Фыртат, иначе пропаду я вместе со всем своим народом!

И Господь велел Сынтилие прекратить, а чтобы тот не погубил весь белый свет, отнял у него руку и ногу, ибо останься святой цел и невредим, стенало бы все живое, до того он рассердился на Скараоцкого.

У самого же Скараоцкого Господь отнял способность возноситься в небо. С той поры сидит чертячий тартор[215] на самом дне ада и никуда оттуда не высовывается.

Записано в селе Дурнешти, жудец Ботошани, со слов г-на В. Мойси

Воздушные мытарства и вражьи слюни (из собрания Т. Памфиле)[216]

[Вариант легенды], который рассказывают в некоторых частях Олтении, повествует следующее.

В начале времен в мире не было чертей, только ангелы небесные при Всевышнем. Как-то раз самый главный из этих ангелов, именуемый Люцифер, ныне чертов тартор, захотел воздвигнуть свой престол выше Господнего. Не успел он об этом поразмыслить, как превратился из лучезарного ангела в темнейшего из чертей.

С небес он низвергся в недра земные, в самые адские бездны. Когда пал тартор, за ним последовало все воинство, коим он прежде управлял. Они все падали и падали с небес на землю и ниже, один за другим. И тогда один ангельский воевода, увидев, что вот-вот никого на небе не останется, ринулся в самую гущу и крикнул:

— Стойте!

Этим воеводой был Сфете-Арангел[217]. И когда молвил он «стойте», тотчас же все словно окаменели. Кто все еще был на небе, тот остался сияющим ангелом под предводительством Сфете-Арангела. Кто упал, тот превратился в темного черта, подчиняющегося тартору.

Черти, когда Сфете-Арангел велел всем остановиться, замерли кто где был: в недрах земных, на земле, в воде, в воздухе, вверх ногами, по-всякому. Те черти, которые угодили в недра вместе с тартором, построили ад, где мучат души грешников; которые остались на земле, — творят всевозможные пакости, стремясь погубить как можно больше народа, довести до греха; которые попали в воду — «водяными» их называют, и они тоже творят пакости с теми, кто странствует по водам на кораблях, лодках и так далее; черти, оставшиеся в воздухе, устроили там воздушные мытарства и останавливают, совсем как на земных заставах, души умерших, стремящиеся на небо. Черти-мытари требуют у души отчета о добрых поступках; если таковых оказывается маловато, забирают одежды, которые раздают за помин души на протяжении сорока дней после смерти, а если и их недостаточно, отнимают погребальную монету, которую вкладывают в руку умершему. Если душа никак не может расплатиться с мытарями за свои грехи, они хватают ее и отправляют в ад.

У чертей, которые остались висеть в воздухе башкою вниз, изо рта постоянно течет слюна. Она называется вражьими слюнями. Слюни эти, Господь свидетель, много вреда приносят людям! Ибо попадают они в колодцы, ручьи и родники, в любые воды, и когда люди пьют из них, то пьют и вражьи слюни, а потом заболевают до смерти.

От болезней, что случаются из-за вражьих слюней, нельзя исцелиться, кроме как посредством церковных служб, миропомазания, почитания святых даров или прикосновения к мощам святых, что хранятся в каком-нибудь монастыре, но даже это не всегда помогает.

Вражьи слюни погубили бы все живое, но днем они теряют свою силу, потому что Святое Солнце их выжигает подчистую. Они лишь ночью вредят, от захода и до восхода светила[218].

И конечно, происки злых духов нередко становились причиной того, что герой — Фэт-Фрумос, пусть даже он не всегда носит именно это имя, — не мог жить обычной жизнью, а вынужден был отправляться в странствия, надолго задерживаться в далеких краях и испытывать самые необыкновенные превратности судьбы.

Витязь, рожденный с книгой в руке (из собрания П. Испиреску)[219]

Жили-были дед да баба. До почтенных лет дожили, а детей у них все не было. Что только ни делали, как ни старались! Они бы обрадовались и хилому, больному дитятке — да и такого Господь не послал. Побывали у знахарок, колдунов и звездочетов, все надеялись, что окажется баба на сносях, но тщетно.

Вот состарились оба, и стало им грустно.

— Что же мы будем делать, баба, — сказал как-то раз дед, — ежели вдруг нагрянет пора нужды иль немощи? Ты же знаешь, я все сделал, что от меня зависело, но не дал Господь чадо, чтобы оно стало нам опорой, когда мы совсем одряхлеем.

— Ну! А чья же в том вина, дед? Ты-то знаешь, я везде и всюду побывала, исходила всех ворожей и целителей, все сделала, как велели, чтобы кто-нибудь сделался нашей отрадой в старости со всеми ее невзгодами — ох, и тяжкие они! Знать, не суждено…

— Давай-ка пойдем мы с тобой в разные стороны, посмотрим, куда нас воля Господня заведет, — чего впустую сиднем сидеть вдвоем, раз уж мы такие горемыки.

— Раз ты так решил, дед, расстанемся. Но кто же закроет нам очи, когда истечет отпущенный срок?

— А ты верно говоришь, баба; давай так: бери с собой платок, что был при мне в день нашего венчания, а я — тот полосатый рушник из твоего приданого. Каждый день будем на них поглядывать; когда увидим на ткани три капли крови, поймем — пора возвращаться. Это станет знаком, что кого-то из нас подстерегает смерть.

— Так тому и быть, дед.

Сказано — сделано. Собрались они в путь-дорогу, и каждый взял мешок заплечный: баба в свой положила мужнин платок, а дед