Михаил Ларионов. Лучистая живопись и лучистая материя - Екатерина Бобринская

на основе древних образцов657. Старообрядческая среда начала века представляла сложный сплав традиционного и ультрасовременного (от увлечений модернистским искусством до технологических новшеств в промышленности и науке). М. Рахманова в одной из своих статей приводит характерный пример парадоксальных смешений тех лет:

…на последних листах еженедельника «Церковь» – самого распространенного многотиражного старообрядческого издания, выходившего долго, с 1908‑го по 1918-й год, – рядом с объявлениями о публикациях копии дониконовских служебных книг, об иконописных мастерских и свечных заводах мы найдем рекламу «Золотого руна», которое издавал Николай Рябушинский, брат Степана, издателя «Церкви», печатавшегося в той же типографии. <…> На страницах «Церкви» печатались фрагменты из Мережковского, с сочувствием и пониманием рассматривались работы «новой философской школы» – Е. Трубецкого, Н. Бердяева. В. Розанова (и, конечно, мыслителей XIX в. – Аксаковых, Хомякова, Данилевского, К. Леонтьева)658.

Зримая квинтэссенция такого сплава ультрасовременного и традиционного была представлена в знаменитой моленной в доме Степана Рябушинского659 (1904), где самые современные, и даже скандальные, версии стиля модерн соединились с древней иконописью и элементами традиционного убранства русских церквей. Открытость радикально новому и сохранение древнего ставили многих представителей старообрядчества в центр тех процессов в культуре начала века, которые были связаны с формированием принципиальных особенностей русского модернизма.

Домовая молельня Степана Павловича Рябушинского. Эскиз оформления алтарной части. Ф. О. Шехтель. 1904

В каком-то смысле в эти годы в кругах литературных и художественных можно говорить о появлении моды на старообрядчество. Многие известные деятели русской культуры проявляли живой интерес к старообрядческой среде. Бесспорно, этот сюжет должен стать темой отдельного исследования. Я напомню лишь несколько эпизодов. Михаил Кузмин серьезно увлекался на рубеже XIX и XX веков старообрядчеством, называя этот период своей жизни «раскольничье-русской полосой»660. Вместе с Г. Чичериным он изучал древнее знаменное пение661, создавал стилизации старообрядческих духовных стихов и даже стилизовал собственный облик662.

Старообрядчеством интересовался А. Блок663. По воспоминаниям Менделеевой-Блок,

Блок очень любил читать сочинения Аввакума, особенно его автобиографию. Аввакум был предметом частых разговоров в нашей семье. Блок хотел написать поэму об Аввакуме664.

Первую поэму об Аввакуме еще в 1887 году написал Д. Мережковский665. В 1902 году Мережковский и З. Гиппиус посетили легендарное озеро Светлояр, а несколько лет спустя – Керженские леса, знаменитый центр старообрядчества, где общались со староверами666. В произведениях и в биографиях А. Белого, Вяч. Иванова, М. Пришвина667, С. Есенина668 старообрядческая тема в 1910‑е годы занимает значительное место. Наконец, в эти годы в литературное и художественное сообщества входят представители самих старообрядцев как полноправные создатели русского модернизма. Назову лишь два имени – Н. Клюев и А. Голубкина.

В среде старообрядцев в начале XX века также отмечали принципиальную значимость совершавшегося культурного «переворота». Яков Богатенко писал о

происходящем на наших глазах явлении, которое, на первый взгляд, могло бы показаться удивительным: за недолгий сравнительно промежуток времени представители всякого рода искусства – художники, писатели, архитекторы и композиторы – обратили свое пытливое внимание на древнее искусство, прежде как бы не замечаемое ими, и один перед другим тщательно и углубленно устремились к усердному изучению самых сокровенных тайн его669.

Именно соединение современного творчества и древних традиций, с точки зрения старообрядца Богатенко, представляется наиболее знаменательным в новой культурной ситуации:

Для нас, старообрядцев, эти явления возврата к старине тем знаменательнее, что до сего времени древнее и старинное русское искусство, каким следует считать, например, иконопись и церковное знаменное пение, – долгое время было в забвении и загоне, существуя фактически и сохраняясь на практике главным образом лишь среди старообрядчества. Современные представители искусства, художники, архитекторы и композиторы вдруг точно прозрели: все то, что недавно отвергалось ими, как устарелое и не имеющее никакой цены, вдруг обретает в их глазах значение необыкновенной ценности670.

Особое значение архаизирующих тенденций в развитии русского модернизма отмечают многие исследователи. Интерес к старообрядцам, с одной стороны, вписывается в широкий спектр мифологизаций архаики, а с другой – принципиально отличается. Интерес к старообрядцам предполагал не только новое осмысление национальной идентичности, что в 1900–1910‑е годы, бесспорно, было актуальной темой. Староверческая среда также привлекала внимание и в идейном, и в социальном, и в культурном смысле – своей оппозиционностью, альтернативной версией русской культурной традиции. Старообрядчество для многих деятелей культуры начала века было связано с радикальными жестами «ухода» и разрыва с господствующей культурной средой, поиском иных основ для творчества671. При этом важно подчеркнуть: интерес к старообрядцам воспринимался как разрыв и одновременно – как восстановление связей с аутентичной культурной традицией. Характерным примером мифологизации освобождающей и обновляющей «инаковости» среды староверов могут служить рассуждения А. Белого в его воспоминаниях о Блоке:

Мне мечталась тихая праведная жизнь нас всех вместе (Белого, Блока, С. М. Соловьева и Л. Д. Блок), чуть ли не где-то в лесах или на берегу Светлояра, ожидающих восстания Китежа (или Грааля). <…> Не удивительно, что на заре «символизма», на заре нашей культурной жизни, нам казалось, что уйти всем вместе из старого мира и легко и просто, потому что Новый Мир идет навстречу к нам672.

В этом рассуждении соединились и мотив «разрыва»-«ухода», и игровое отношение к различным версиям культурной самоидентификации (Китеж или Грааль), и ожидания нового мира. Иными словами – весь спектр мифологизации старообрядцев в среде художников и литераторов начала века.

Протестные (или, условно говоря, революционные) интонации были еще одним постоянным мотивом в увлечениях старообрядчеством в культуре начала ХХ столетия. Причем дистанция между революционными прокламациями и описаниями истории и традиций староверов нередко почти стиралась. Еп. Михаил (Семенов) писал в 1910 году:

Я уважаю и люблю старообрядчество за то, что оно кровью купило себе свободу от рабства государству, от порабощения свободы церковной воле папы, Никона или заступившей его папской иерархии. Я уверен был по его духу (и сейчас уверен), что в нем, обагренном реками крови, пролитой за свободу мысли и убеждения, возможнее, чем где-нибудь, свободное раскрытие правды Божией о земле и небе673.

Протестная энергия была важным элементом той психологической атмосферы, которая складывалась вокруг старообрядчества в начале XX века и, без сомнения, привлекала к нему дополнительный интерес.

Наконец, старообрядческая среда всегда сохраняла антизападные настроения, всегда придерживалась, условно говоря, оппозиции восточного и западного. И хотя в такой антизападной версии была, конечно, прежде всего конфессиональная основа, однако за столетия отрицание запада приобрело и более широкий культурно-исторический характер.

Существует множество свидетельств того, что старообрядчество играло важную роль не только в искусстве русского модернизма, но также в культурной и повседневной жизни Москвы в 1910‑е годы. В начале века старообрядцы становились все более заметным явлением, темой для дискуссий в самых разных социальных кругах. Разговоры, а точнее религиозные споры, в московских трактирах и чайных упоминают многие деятели культуры начала столетия. В одном из выпусков журнала «Церковь» рассказывалась история такой московской чайной. В 1909–1910 гг. сектанты «для своих собеседований собирались в чайной Пустошкина, на Мясницкой, против главного почтамта»674. Сюда же приходили старообрядческие начетчики и миссионеры господствующей церкви для полемики и проповедей. При участии в этих собеседованиях молодых старообрядческих начетчиков, готовившихся в таких дискуссиях к проповеднической деятельности, «узко сектантские собеседования превратились в сектантско-старообрядческие»675. На этих собраниях часто бывали и представители интеллигенции. Чайная, популярная и находившаяся в двух шагах от Училища живописи, ваяния и зодчества, наверняка, была известна Ларионову. О том, что интеллектуальная жизнь таких чайных в Москве 1910‑х годов была одним из знаковых явлений своего времени, свидетельствуют, например, воспоминания Е. Лундберга о московской атмосфере 1910‑х: «Московские чайные, извозчичьи трактиры, часовни с ночными богослужениями слышат то, что не звучало