Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

Соболевский, вовсе не находил, что библиотека его друга уникальна. Свидетельством тому его письмо из Парижа, адресованное Жуковскому и Плетнёву тотчас после случившейся трагедии, в феврале 1837-го: «Библиотека Пушкина многого не стоит; эта библиотека не учёная, не специальная, а собрание книг приятного, общеполезного чтения, книги эти беспрестанно перепечатываются; делаются издания и лучше и дешевле; очень немногие из них годятся в библиотеки публичные. И так не думаю, чтобы их могло купить какое-нибудь правительственное место; а надобно их продать с аукциона, продать наскоро. Для таких обыкновенных книг аукционная продажа выгодна по незнанию толка в книгах публики. Книги же лучшие, солидные, стоящие денег, на этих же аукционах разберём подороже мы сами…»

Довольно странное суждение того, кто о собственном книжном собрании не без гордости говорил: «Моя библиотека, кроме специальностей, составлена иначе: она есть отражение моей умственной жизни».

А вот пушкинской библиотеке, собравшей тысячи томов на русском и множестве иностранных языков, несущих сведения по античной и средневековой истории (да и недавних для Пушкина наполеоновских войнах), по медицине и кулинарии, астрономии и шахматам, юриспруденции и философии, не говоря уже о творениях именитых писателей и поэтов, в том было отказано. Ныне исследователи тех книжных богатств именуют библиотеку поэта не иначе как «Мировой цивилизацией в миниатюре»! Это ли не «отражение умственной жизни» Пушкина?!

Давний тот совет Соболевского, данный из благих побуждений – помочь осиротевшей семье друга, – по счастью, исполнен не был: библиотека как единое живое существо и по частям не делима. Это-то прекрасно сознавали и Жуковский, и Плетнёв, да и все члены Опеки. К чести Сергея Александровича, стоит заметить, что, предлагая выставить книги на аукцион, советовал он перед тем тщательно их «просматривать, нет ли в них написанного или отдельных записок», сделанных рукою его погибшего друга. Да и многие знакомцы поэта веровали, что будь в том роковом январе Соболевский не в Париже, а в Петербурге, злосчастной дуэли удалось бы избежать, потому как «он, по влиянию его на Пушкина, один мог бы удержать его». Не случилось…

Всё же часть книг библиотеки поэта пропала – растащена, разворована нечистыми на руку людьми. Имя одного из них, пресловутого Отрешкова, уже не раз поминалось как расхитителя пушкинских рукописей, книг, реликвий. Так бесследно исчезло «Полное собрание законов Российской империи» (с 1649 по 1825 год), – все сорок пять томов, присланных некогда поэту самим императором Николаем I.

Потаённая лаборатория

Судьба пушкинского собрания волновала многих, ведь долгие годы о ней не было ничего известно. «Библиотека Пушкина не могла пропасть без следа, – веровал в 1855-м литературный критик Александр Дружинин. – Сведения о любимых книгах Александра Сергеевича, изложение его заметок со временем будут собраны – в этом мы твёрдо убеждены».

«Где-то теперь эта библиотека? – вопрошал его современник. – Любопытно было бы взглянуть на неё: ведь выбор книг характеризует человека. <..> Если бы перелистать, хоть наудачу, несколько книг, бывших в руках у Пушкина, может быть, внимательный взгляд и отыскал бы ещё какую-нибудь интересную черту для истории его внутренней жизни».

Однако директору Московского Публичного и Румянцевского музеев Василию Андреевичу Дашкову, меценату и коллекционеру, о якобы исчезнувшей библиотеке было ведомо, и памятуя о бесценных дарах, что прежде преподнёс его хранилищу старший сын поэта, обратился к нему: «Я усерднейше прошу Вас от имени Музеев передать нам эту библиотеку, в каком бы виде она ни была в настоящее время, ибо всё, принадлежавшее гениальному Пушкину, одинаково ценно для Музеев. В случае, если библиотека принадлежит уже не Вам, а кому-либо другому, укажите мне способ, которым можно б было спасти её и сохранить на память потомству». По причинам, ныне неведомым, просьба та исполнена не была…

Александр Александрович Пушкин-младший, внук поэта, хранитель дедовской библиотеки

Первым, кто проявил серьёзный интерес к собранию пушкинских книг, был Леонид Майков, историк русской литературы, действительный член Петербургской Академии наук. В юбилейном 1899-м он адресовал Александру Александровичу-младшему, внуку поэта, послание, в коем просил позволения лично ознакомиться с библиотекой его великого деда. Ведь на страницах фолиантов остались пометки и замечания Пушкина, почти такие, как в книгах его героя:

Хранили многие страницыОтметку резкую ногтей…

А ведь то, полагал именитый учёный, редчайшая возможность проследить ход мыслей гения. Заглянуть в потаённую лабораторию дум и чувств самого поэта! Вот и пушкинская Татьяна, листая книги в кабинете Евгения, невольно постигает его сокровенные думы, ей открывается мир души возлюбленного:

Какою мыслью, замечаньемБывал Онегин поражён,В чём молча соглашался он.На их полях она встречаетЧерты его карандаша.Везде Онегина душаСебя невольно выражает…

Или же:

То кратким словом, то крестом,То вопросительным крючком.

Однако не судьба была академику Майкову первым раскрыть книги Пушкина, первым проникнуть в тайные мысли русского гения, – в апреле 1900-го Леонид Николаевич покинул земной мир.

Спасение

Будто стяг у сражённого знаменосца подхватил его товарищ: осенью того же года Борис Модзалевский переступил порог дома в Мало-Ивановском, где весьма радушно встречен был хозяином, внуком поэта и его тёзкой Александром Пушкиным.

Знатного гостя, однако, ждало разочарование: пушкинская библиотека (не менее ценная, чем легендарная Либерея Ивана Грозного!) являла собой нерадостное зрелище, – от сырости и мышиных зубов многие её экземпляры были попорчены, часть книг утеряна. Да и долгие странствия книжных томов, «кочевья» по городам и усадьбам, не лучшим образом сказались на их сохранности, кожаные переплёты истёрлись, страницы измялись…

Пушкинскому собранию предстояло ещё одно путешествие – в Санкт-Петербург: старые тома бережно уложили в тридцать пять (!) ящиков, погрузили на подводы и отправили в Бронницы, оттуда по железной дороге – в Северную столицу.

В Петербурге книги поначалу определили в Славянское отделение Императорской Академии наук, где Борис Модзалевский провёл тщательное их изучение: все книги систематизировал, уделив особое внимание записям и рисункам поэта. В завершение всех трудов учёному миру был явлен полный каталог обретённой библиотеки поэта! Замечательное то событие случилось лишь в 1910-м.

Однако вплоть до 1906 года библиотека числилась ещё собственностью внука поэта. Известно, что он через своего поверенного предложил Академии выкупить библиотеку. Тот пояснил, что его доверитель «заложил её (библиотеку) кому-то за 17 000 р., и надо, чтобы она не перешла в руки этого инкогнито, в марте заплатить 20 000 р.». В дневниковой записи одного из числившихся при Академии чиновников осталась яркая фраза: «У Модзалевского, конечно, глаза и зубы разгорелись».

Пушкинский Дом в Петербурге. Фотография Л.А. Черкашиной. 2023 г.

А в скором времени до Бориса Львовича донеслась отрадная весть: «Доклад о библиотеке Государем утверждён»! Вот строки Высочайшего повеления Николая II, вызвавшие бурную радость учёного, что «по сооружению в Санкт-Петербурге отдельного здания для Пушкинского Музея (библиотека) вошла бы в состав такового, как собственность государственная».

Внуку поэта пришёл ответ, что Академия наук тотчас приобретёт библиотеку, «как только будет открыт